Брушко

Мы с Бобби разыскали Айабокину, вождя индейцев племени мотилонов, одного на просеке у вершины обрывистого холма в джунглях. Ростки банана и юкки уже пробились из земли. Для выпаса скота было отделено значительное пространство - луг размером больше двухсот квадратных километров. Пока мы с Айабокиной обсуждали успехи индейцев, внизу на реке послышался шум моторной лодки. Она подошла слишком близко к берегу, чтобы мы могли ее увидеть, но было слышно, как лодка остановилась. Добраться до просеки - дело нескольких минут, но смуглолицый мужчина появился раньше, чем мы ожидали.

- Добрый день, - сказал он грубо по-испански. Смуглолицый запыхался и нетерпеливо ждал, пока мы с Айабокиной продолжали разговор. Краем глаза я увидел, что это был Умберто Абрел, один из преступников, осевших в этих краях. Я знал, что у него был скверный характер и что он угрожал мотилонам. Сейчас он явно был зол.

Когда наша беседа с Айабокиной закончилась, я сказал:

- Добрый день, Умберто.

Он сильно вспотел, с лица со впалыми щеками стекали крупные капли пота. Его так перекосило, что мне стало не по себе.

- Я пришел сказать вам, чтобы вы убирались с этой земли, - заговорил он. - Это моя земля. Я - колумбийский колонист. Я имею право претендовать на землю для колонизации и я предъявляю претензию на эту землю. Можете проваливать...

Абрел обращался ко мне, но прервал его Бобби:

- Я кое-что хочу тебе сказать. - Бобби говорил медленно, негромко, но очень убедительно. - Это наша земля. Она всегда была нашей землей и она всегда будет нашей. Мы уступили тебе достаточно. Шесть месяцев назад ты требовал, и тебе дали земли, но что ты сделал? Ты продал ее и теперь хочешь еще. Больше мы не дадим. И будем защищать свое.

Аргументация была короткой. Умберто начало трясти. Жилы на его шее вздулись стальными канатами, лицо побагровело. Он схватил Бобби за плечи и заорал:

- Это мои земли. Они мои. Прочие могут убираться. Потом он отпустил Бобби, но трястись не перестал. Страх холодом пополз по моей спине. Но Бобби был уверен в себе.

- Ты ошибаешься. Эти земли тебе не принадлежат. И не будут принадлежать, - отчетливо сказал он.

- Заткнись, - завопил Умберто. - Замолчи, ты, грязный индеец, замолчи!

Из углов рта у него вылетали слюни, оседая крапинками на багровой физиономии. Потом он положил указательный палец на большой палец правой руки так, что они образовали крест, и протянул к нам. глаза Умберто выкатились из орбит, рука так тряслась, что он едва мог ее держать. Абрел поцеловал крест из пальцев.

- Клянусь Богом! - сказал он, снова целуя пальцы, и плюнул на землю. - Клянусь всеми святыми!

Умберто снова плюнул, его голова задергалась так неестественно, что это больше походило на приступ, чем на сознательные действия.

- Клянусь Девой Марией! - Плюнул третий раз... - И клянусь этим крестом!

Он снова плюнул, затем, сурово взглянув на нас, поднес пальцы ко рту и поцеловал крест из пальцев. Его голос перешел в гортанный.

- Я убью вас!

Потом он пронзительно закричал:

- Ради этого креста, я убью вас! По-прежнему багровый, с канатами мускулов, вздувшимися венами, Абрел повернулся на каблуках и стал спускаться к берегу. Мы молчали, пока не услышали, как лодка сорвалась с места, исчезнув вдали. как бы вырезанной из джунглей. Тяжело, глухо ударившись, приземлились, включились тормоза и удержали большой самолет на небольшой посадочной полосе.

Пока самолет выруливал у конца дорожки, я искал глазами Бобби среди встречающих. Но не видел его. Только спускаясь по трапу, я заметил его невысокую, но крепкую фигурку, которая выглядела ловкой и сильной, даже под просторной рубахой и темными штанами. Его лицо было смуглее, чем у других ожидающих. И даже с трапа я мог любоваться сиянием его белых зубов. Его улыбка говорила: "Как это здорово, что ты снова вернулся, Брушко." Он никогда не называл меня по-американски Брюсом.

Я бросился к Бобби, подбежав, сгреб в охапку -устроил ему настоящее мотилонское приветствие. Должно быть, мы представляли собой умилительную картину: невысокий смуглый индеец обнимается с длинным блондином-американцем. Нам это было безразлично.

- Брат, - сказал я, - брат мой Бобаришора. - Я назвал его мотилонским именем, я всегда так делал в торжественных случаях.

Я отодвинул его на вытянутую руку и сказал:

- Ты отлично выглядишь. Как жена, сынишка, они в порядке?

- С женой все хорошо, - ответил Бобби. - Она здорова и счастлива. Ей очень нравится быть мамой прекрасного здорового сына.

- Значит, с ним все хорошо?

- О, да. Он очень упитанный. Посмотрел бы ты на него! Уже прыгает по всему дому, как маленькая обезьянка.

- Пойдем, - добавил он, - не стоять же нам здесь весь день. Пойдем получим твой багаж.

Когда мы вернулись к самолету и получили весь багаж, Бобби спросил:

- А как шли твои дела в Америке?

Я вспомнил потоки лиц, бесконечные номера отелей, неотличимые друг от друга, и покачал головой.

- Я не знаю, Бобби. Думаю, я сделал то, что нужно было сделать. Но я ужасно рад вернуться.

Бобби весело болтал о своей семье. Он был таким же счастливым, каким он запомнился мне. Темные глаза сияли. После смерти его дочки я переживал за Бобби; несколько недель он был угрюмый и неразговорчивый. А теперь казалось, что он не может перестать улыбаться.

Получив багаж, мы решили поесть и пошли в город, который начинался сразу за взлетной полосой. На его мощеных гравием узких улицах теснились новые дома, некрашеные стены которых еще пахли свежим деревом, а жестяные крыши все еще блестели среди старых, покрытых пальмовыми листьями домов. Но все эти постройки выглядели такими тонкими и непрочными, что, казалось, они не могут долго продержаться.

В самолете я ничего не ел, и Бобби веселился глядя, как я объедаюсь колумбийскими деликатесами.

- Теперь, Брушко, у тебя будет полный живот, - сказал он.

Я знал, что он имеет в виду. Для мотилона "иметь полный живот" имеет большее значение, чем просто не хотеть больше есть. Это означает довольство, удовлетворение жизнью, счастье. Бобби хорошо выразил мои ощущения.

- Как дела с планом по разведению скота? - спросил я.

- Все идет очень хорошо. На прошлой неделе я был немного обеспокоен, потому что некоторые коровы в горах заболели. Фактически, одна даже умерла. Я думал, мне самому придется делать все и нянчиться с ними, чтобы вылечить. Но все устроилось. Вожди взяли это на себя, коров лечили правильно, они выздоровели. Сейчас прекрасно себя чувствуют, дают много молока.

Он взглянул на меня загадочно и продолжал:

- Вообще-то, Брушко, в Иквиакароре были излишки молока и оно начало прокисать. Так мы сделали сыр.

- Что? Вы сделали сыр? Как вы его сделали? Бобби изобразил удивление.

- Сделали, как все делают.

И он принялся хохотать. Наверное, у меня был очень ошеломленный вид.

- Ты оставил нам таблетки. Мы прочитали инструкции и выяснили, как все делать. Очень хорошо получилось. Когда придем в Иквиакарору попробуешь, если что-то еще осталось.

Я присел от удивления. Еще десять лет назад Бобби был дружелюбным ребенком с чудесной улыбкой. Теперь он вождь своего народа. Возможно, сделать сыр само по себе не очень важно, но это свидетельствовало о том, что мотилоны стали самостоятельными.

- Бобби, - сказал я, - теперь ты вождь своего народа. Это большая ответственность.

Он пожал плечами.

- Это не я на самом деле. Теперь многие могут занять мое место. Кроме того, Брушко, Иисус Христос ходит нашими тропами. Он знает нашу жизнь, и Он знает, в чем мы нуждаемся. До тех пор, пока мы не будем пытаться снова обмануть Его, Он будет нам настоящим вождем.

Я кивнул.

- Брушко, - сказал Бобби, - ты бы увидел наши школы! Они переполнены. Большинство учащихся уже прочитали те книги, которые мы перевели, и хотят еще. Особенно из Нового Завета. Они обсуждают прочитанное, как раньше обсуждали только охоту. И старые люди тоже. Мы должны взяться за работу и побольше перевести для них, иначе они не дадут нам покоя.

Я рассмеялся.

- Хорошо, мы займемся этим, как можно скорее. Теперь дело должно идти быстрее, когда мы перевели большинство трудных слов.

Перспектива заняться переводом очень меня обрадовала. К тому же, я сам многому научился из Библии, когда переводил. Я думал о слове "вера" по-мотилонски, слово, которое означает "привязаться" к Богу, точно так, как мотилон привязывает свой гамак к высокому стропилу в своей хижине. "Связанные" с Иисусом, мы можем отдыхать, петь и спать высоко над землей, не боясь упасть.

- Я так рад вернуться к тебе, Бобби, - сказал я, - я скучал по всех вас все время. Наверное, я "связан" с мотилонами.

- А мы с тобой, Брушко.

Официант принес нам кофе, густой и такой горячий, что от него шел пар. В то время, как Бобби помешивал кофе, его улыбка исчезла и он нахмурился.

- У нас снова были проблемы с поселенцами. Они прислали несколько писем с угрозами.

- Кто мой Бог? - спрашивал я. Мне тогда было четырнадцать лет. - Кто Он?

Некому было мне ответить. На школьном дворе слышны глухие удары мяча, свистки - шла футбольная тренировка. В тысячный раз мне захотелось быть спортивным, чтобы меня позвали играть.

Но было еще кое-что, занимающее мои мысли, что беспокоило меня уже долгое время.

- Кто мой Бог, - спросил я снова себя. - Есть Бог лютеран, о котором мы говорим в церкви. Есть Бог всех христианских церквей, о котором проходим в школе. Еще есть Бог, о котором я читаю в Библии. Но который из них мой?

Морозное небо Миннесоты не отвечало. Я отправился домой.

Мне казалось, что никто не знает ответа. В прошлое воскресенье я набрался смелости и обратился к учителю в воскресной школе. Он широко улыбнулся.

- Разве ты не давал обетов при конфирмации?

Я все знал о конфирмации. Когда я готовился к ней, я занимался теологией. Но мне хотелось познать Бога.

Мой отец предпочел бы, чтобы я не думал об этом. Я не обращался к нему с такими вопросами, заранее зная, что он ответит. Холодными голубыми глазами посмотрит на меня сверху вниз и скажет, что я напрасно трачу его и свое время.

Может быть и так. Казалось невероятным, что существует какой-то другой Бог, не похожий на сурового лютеранского, о котором я боялся даже подумать.

- Этот ледяной ветер, который бьет мне в лицо - Его ветер, - подумал я и пнул клок коричневой сухой травы у края дорожки. Этим утром ее присыпало снегом. В сточных канавках еще сохранились не оттаявшие клочки земли.

Зачем я родился? Такой долговязый... близорукий... неловкий. Даже в футбол не умею играть. Мне дали пас, мяч ушиб меня, и они сделали из меня посмешище.

Я видел веснушчатое лицо Кента Лэнга, окруженное темными кудряшками, рот растянулся в широкой ухмылке. А он был мой лучший друг. Я ощутил холодную тяжесть в животе, как будто очень быстро съел мороженое.

Почему я так остро все это переживаю? Ведь это была просто игра.

- Когда приду домой, - подумал я, - займусь книгами. И все огорчения забудутся.

Я любил разложить книги на разных языках по своей кровати, чтобы они окружали меня. Два последних вечера я упражнялся в греческом языке, читая Библию. У меня была большая кожаная, роскошно изданная и оформленная Библия, и мне очень нравилось листать ее страницы. Многие годы я читал Библию, в основном Ветхий Завет. Теперь, изучая греческий, с интересом углубился в Новый Завет.

Но еще долгое время очарованный, заинтригованный историями и битвами Ветхого Завета, я больше любил его. Иногда, по воскресеньям после обеда, я прочитывал за один присест многие главы.

С пророками было по-другому. Часто они так пугали меня, что я захлопывал Библию и боялся открывать, пока не уговаривал себя, что это не настоящие пророчества, а просто "книга фантазий". Было несложно представить себе суд Божий: земля разверзается, и люди оказываются в пучине геенны огненной, Иисус приходит со Своей армией сияющих беспощадных ангелов с мечами, чтобы поразить все сущее за греховность.

Мне было страшно думать о Боге. Иногда, выходя из себя, я сознавал, что творю, и внутренне съеживался, втягивая живот. Но и остановиться я не мог, все так же продолжал плохо вести себя, каждый раз чувствуя себя ужасно. Потом я думал:

- О, Боже, я буду осужден!

Я раскаивался, внутренне сознавая, что снова так поступлю.

Новый Завет казался совсем другим. Два вечера я читал Евангелие от Иоанна. И был смущен им. Иисус оказался совсем не таким, как мне Его описывали, или я перепутал Иисуса с Богом, которого боялся. Везде, где Иисус проходил, Он изменял людей - и всегда к лучшему.

Я подумал о занятиях в воскресной школе. Я знал в ней каждого из ребят. Всю жизнь я ходил с ними в церковь. Они совсем не изменились. Никто из нас не изменился.

О, было много разговоров об изменении. Священник говорил нам:

- Вы должны измениться, потому что Бог будет судить землю и ее грешников. Вы должны быть святы, как свят Бог. Вот чего Он требует от вас. Если не достигнете Его совершенства, то не достигнете жизни вечной!

Это проклятие пугало меня. Иногда по субботам Кент приходил ко мне домой, и мы болтали о страшных историях, о фильмах ужасов, которые смотрели. Мы старались напугать друг друга, и, хихикая, прятали головы под подушки. Нам нравилось пугаться. Но рано или поздно мы начинали говорить о суде Божием, о геенне огненной, о небе, свернутом в свиток. Мы притихали, потому что знали - это не плод фантазии режиссера или писателя. Суд Божий - реальность, и он будет.

Когда я пришел домой, мама готовила обед на кухне. Я замерз от сухого, пронзительно-холодного ветра. Сняв пальто и повесив его, я пошел в кухню, потирая руки.

Мама откинула назад один из своих светлых локонов и посмотрела на меня.

- Как было в школе, Брюс?

- Хорошо, - сказал я. - где Дэйв? Она потупилась.

- Твой брат с отцом поссорились. Он наверху в своей комнате.

Я ощутил вдруг страшную усталость. В нашем доме всегда кто-то ссорился. Казалось, что было бы лучше, если бы мы не разговаривали друг с другом.

Я отправился в свою комнату вверх по лестнице, по пути отмечая, что каждая ступенька была отполирована в темно-красных тонах - цвета спелой вишни. Это мне нравилось. Все должно быть в порядке. Все должно быть чисто и аккуратно. Почему наша семья не может быть такой? Если на нас посмотреть, можно было подумать, что все прекрасно. Мама - красавица-шведка, совершенная, как статуя. Ни у одного из моих друзей не было матери, которая бы так выглядела. Отец тоже был красив: шатен с тяжеловатой челюстью и хорошо ухоженными густыми волосами. Но очень редко мы были в мире друг с другом.

Я поднялся в комнату, убрал учебники и, достав другие книги, разложил их на постели. Здесь была английская Библия, Новый Завет на греческом и кое-какие справочники по греческому языку. Я вытянулся на кровати во весь мой длинный рост. Ноги вылезли за край кровати. Вокруг маленьким кружком лежали книги. Это было лучшее, что у меня было дома, самое близкое. Здесь мне было хорошо.

Я читал до вечера, пока мама не позвала меня обедать. Я спустился вниз, в наш притихший семейный круг, все еще размышляя о прочитанном.

Отец заметил, что я молчу, и спросил:

- Почему ты не участвуешь в нашем семейном разговоре? - Он произносил отчетливо каждое слово.

- Я думал о другом, сэр, - ответил я.

- О чем же это?

Я беспомощно посмотрел на маму; мне совсем не хотелось разговаривать.

- Брюс, - не отставал отец, - не смотри на мать, это я с тобой разговариваю.

Итак, меня вынуждали попытаться что-то объяснить. Я сказал ему, что читал Новый Завет и не очень хорошо понял его.

- Конечно, - заявил отец, - Новый Завет был написан две тысячи лет назад и, надо думать, сегодня не имеет особого значения.

Кусок застрял у меня в горле. Я устал слушать, как отец ниспровергает что-то одной фразой. Что он знает об этом? Я опустил глаза в тарелку. Будет проще, если мы совсем не будем разговаривать.

При первой же возможности я вернулся в свою комнату. Как все несправедливо. Открыл Библию - слова расплывались по странице. Лицо мое горело. Я снял очки и бросился на кровать.

- Противные штуки, - сказал я, глядя на толстые линзы, которые носил сколько себя помнил. Я ненавидел их. Очки закрывали мне дорогу к спорту, из-за них меня всегда дразнили четырехглазым и слепышом.

Я опустил голову. Что толку сходить с ума из-за очков?

Безусловно где-то был Некто, который мог бы мне помочь. Апостол Иоанн встретил Иисуса, и уже никогда не был прежним. Все Евангелия рассказывали о людях, которых изменил Иисус. Я тоже жаждал перемены, но полагал, что мой Бог не настолько заботится обо мне, чтобы что-то сделать для меня.

- Кто все же мой Бог? Где Он? - спрашивал я себя.

Может быть, если я буду продолжать чтение, то найду ответ, думал я, хотя на самом деле не надеялся найти что-нибудь полезное. В конце концов Библия была написана до того, как появились лютеране. А потом я прочитал стих, который так потряс меня, как будто электрический ток прошел через мое тело.

Я сел и прочитал его снова: "Ибо Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее." Я знал о правосудии Божием, что Он будет судить меня за мои грехи - но этот стих говорил о том, что Иисус пришел, чтобы спасти погибшее. Я отлично знал, о ком говорил этот стих. Обо мне. Но как Иисус собирался спасти меня? И от чего? Может, Он должен сотворить какое-то чудо?

Стих, который я читал в Послании к Римлянам, начал теперь приобретать смысл: "Если будешь сердцем твоим веровать, что Бог воскресил Его из мертвых, то спасешься." И спасение было противопоставлено погибели.

- И это все? - подумал я. - Только верить? Не обязательно совершать великие дела, жить идеальной жизнью? Все эти представления я приобрел в церкви.

Я подумал обо всем, что мне в себе не нравилось. Мой характер. Дурные мысли, которые иногда приходили на ум. Неужели Иисус может изменить все это?

Может быть, две тысячи лет назад Он мог превратить воду в вино, но какое отношение это имеет к Брюсу Ульсону? Я думал обо всех людях, о которых говорилось в Евангелиях: их изменил Иисус. Но какое отношение они имеют ко мне?

Проходили часы. Казалось, нет разрешения моим вопросам. Я устал. Часы на моей тумбочке показывали два часа утра.

Затем я очень отчетливо и очень сильно ощутил, что мне не нужно отвечать на эти вопросы.

Я почувствовал побуждение попробовать говорить со Христом. Конечно, я молился и раньше, в церкви, но "по правилам", читая молитвенник. Теперь было другое. Я лег на кровать лицом вниз и заговорил с Иисусом. Это был простой разговор, но это был мой первый действительный разговор с Ним.

- О Иисус, - сказал я, - я читал, как все вокруг Тебя были изменены. Сейчас я хочу измениться. Я хочу мира и наполнения, как Павел, или Иоанн, и Иаков, и другие ученики. Я хочу избавиться от моих страхов и...

В этот момент я почувствовал в комнате Его присутствие, как покой. Я чувствовал себя маленьким и ничтожным, и в то же время огромным и вознесенным надо всем.

Пришел пастор Петерсон, и я повернулся к нему. Вот кто должен понять. Он сможет объяснить все это лучше.

- Что такое, мальчики? - спросил он. - Что происходит?

Он обернулся ко мне.

- Что случилось, Брюс?

Пастор был высокий мужчина, с тонким красным лицом. Когда он разговаривал, его огромный кадык перекатывался вверх и вниз.

Я объяснил, о чем только что рассказывал. Пока я говорил, он добродушно слушал, кивая головой. Я почувствовал облегчение.

- Хорошо, это чудесно, это прекрасно, Брюс. Я счастлив слышать, что ты приобрел такого рода опыт. Но не забывай, что ты прошел конфирмацию в лютеранской церкви, в этом самом здании, и в момент конфирмации ты уже отдал себя Христу. Однако, твоя христианская жизнь началась еще раньше, когда ты был крещен, и тебе дали имя.

- Но, когда я принял причастие, и прошел конфирмацию, это ничего не изменило, - возразил я, - я остался прежним.

Я вспомнил, как я шел домой, в своем белом костюме для конфирмации, пытаясь ощутить что-то необычное и говоря себе:

- И это все, что в этом есть? Я надеялся на что-то большее.

Выражение лица пастора Петерсона, которое было теплым и доброжелательным, похолодело, как и у ребят.

- Ульсон, - сказал он, - я молился за каждого из вас, мальчиков, когда вы проходили обряд конфирмации. Ты хочешь сказать, что мои молитвы ничего не значили? Ты должен верить, что твои обеты при конфирмации были истинны и имели смысл.

Его лицо стало еще краснее. Я уже пожалел, что вообще поднял эту тему.

Но я был вынужден продолжать.

- Да, теперь я в них верю, - ответил я, - теперь Иисус для меня реальность. Я изменился. Я начал чувствовать людей, как никогда раньше.

Слова лились из меня, хотелось остановить их, но не получалось.

- Теперь Иисус в моей жизни. Если Он и раньше был, я не знал этого.

Позднее пастор Петерсон отдельно разговаривал со мной. Он был непреклонен.

- Послушай, Упьсон, ты где-то подхватил кое-какие расхожие идеи. Но не посвящай свою жизнь фанатизму, сними маску. Ты не отличаешься от других.

Я сидел смущенный, пытаясь объяснить себе, как может нечто такое хорошее, в основе своей простое, так выводить из себя людей?

Он подался вперед на сиденье.

- Брюс, раз уж до этого дошло, христианство - это нравственный долг, который обязывает нас поступать правильно, любить ближних. И в этом смысл всего.

После этого я действительно вслушивался в его проповеди. Он проповедовал о преобразовании, о христианской этике, но никогда не говорил о силе, необходимой для всего этого. Проповедуя об изменении, он давал чудесный образец, какими мы должны быть, но не говорил, с чего нам надо начать, чтобы достичь идеала.

Я тоже не мог достичь идеала. Я знал это. Во всяком случае тогда. Но моя жизнь переменилась и изменялась все больше. Я имел мир с Богом. Он был истинный, и я знал Его. Мой характер всегда был ужасной проблемой, но после того, как я узнал Иисуса, она, кажется, исчезла. Даже мои друзья из молодежной группы со всеми своими насмешками не могли меня вывести из себя. Мне было обидно и больно, но все, чего я желал им - тоже лично встретиться с Иисусом.

Изменилось и мое отношение к школе. Мне стало интересно то, чем я занимался, потому что я мог видеть, как это связано с Иисусом. Мама, глядя на мои улучшившиеся оценки, полюбила ходить в АРУ (Ассоциацию Родителей и Учителей).

Я всегда любил языки и изучал латынь, греческий и древнееврейский. Теперь у меня было веское основание изучать их. На греческом и древнееврейском языке я мог читать Библию в оригинале, на латыни - писания первых христиан.

Но в то время, как школа стала значить больше для меня, церковь причиняла все больше боли. Я обливался холодным потом во время служения, желая крикнуть пастору Петерсону, что он не понимает Иисуса. Я перестал принимать причастие, так как меня учили, что для того, чтобы принимать его, нужно быть одним целым с другими верующими и с Богом. Но я не чувствовал единства ни с пастором, ни с приходом.

Я не говорил Кенту Лэнгу о пережитом мною, фактически я и не очень-то часто видел его с того времени, как он сменил школу. Однако, через две недели после моей встречи с Иисусом, в субботу вечером Кент пришел ко мне. Он вбежал в дом и так запыхался, что почти не мог говорить.

- Брюс, самое невероятное случилось со мной, -выдохнул он наконец. - Прошлым вечером в церкви я просил Иисуса прийти в мое сердце, как нас всегда учат делать, и, Брюс, Он пришел! Я перестал замечать, что происходит на служении. Брюс, Он был там, в церкви, и в моем сердце, и я это знал.

Я закрыл глаза, и волна облегчения и радости накрыла меня.

- О, Кент, это замечательно, - сказал я, потом рассказал ему о том, что случилось со мной. Мы стояли, говоря одновременно. Затем, Кент прыгнул на меня, и мы стали кататься по полу, борясь и толкаясь и сравнивая свои переживания.

- Кент, я едва могу поверить в это. Мы оба... Я стоял, глядя на него.

- Но, Кент, что ты имел в виду - что в твоей церкви тебя всегда призывали принять Иисуса в свое сердце? В моей церкви этого не делают. Никто даже не слышал об этом.

Кент рассказал мне о своей церкви. Она, несомненно, сильно отличалась от сухой лютеранской церкви, которую я посещал всю свою жизнь. Кент сказал, что там почти все признают Иисуса своим Господом и Спасителем.

На следующий день было воскресенье, и Кент пригласил меня пойти в церковь вместе с ним. Снаружи она выглядела как любая другая церковь. Но я волновался. Кроме лютеранской, я никогда не был ни в какой другой церкви.

Внутри все было иначе. Там не было церковных скамей, искусно украшенного алтаря. Это больше походило на школьную аудиторию. Там собралось уже много народу, но они не сидели на своих местах. Они разговаривали. Это напоминало жужжащий улей с огромными пчелами. В лютеранской церкви каждый приходил молча и сразу же занимал свое место и начинал молиться.

Мы сели сзади на откидные стулья. Когда началась служба, отец Кента, который был пастором, вышел вперед.

- Мы собрались сегодня вместе, чтобы славить Бога за все, что Он сделал для нас через Своего Сына Иисуса Христа, - сказал он. - Давайте все вместе споем гимн номер 38.

Каждый склонился и открыл свой сборник гимнов. Это был гимн, которого я раньше никогда не слышал. Кент нашел место, заиграло пианино, зазвучал орган и все запели. Кто-то позади нас стал хлопать в ладоши. Остальные присоединились. Я был шокирован. Что происходит? Где благоговение, почтение?

После пения, пастор Лэнг снова вышел вперед.

- Мы хлопаем, восхваляя Господа, - сказал он. - Это замечательная песня, полная истины о том, что сотворил Господь. И мы сегодня в доме Господа, и если вы верите, что Господь жив, скажите "Аминь".

И все сказали, наполняя зал громким гулом: "А-минь!" Но пастор Лэнг приложил руку к уху и спросил:

- Никто из вас здесь не сказал "Аминь"? Я не слышал. И они повторили снова, громче, чем первый раз. Я съежился. Мне казалось, что все, должно быть, смотрят на меня, единственного не сказавшего "Аминь". Я вспомнил, как однажды в лютеранской церкви в середине службы уронил молитвенник. Мама придержала меня и сказала шепотом:

- Тшшш... Сейчас не поднимай. Стой. А здесь люди вслух говорили "Аминь". Небольшой оркестр, который был там в тот воскресный вечер, начал играть. Вскоре все вокруг меня притопывали ногами в такт.

Пастор Лэнг спросил, есть ли у кого-нибудь свидетельство.

- Сегодня вечером Господь с нами, - сказал он. - Мы знаем это, потому что мы вместе читаем Его слово и поем Ему хвалу. Но нам нужны свидетельства. Кто встанет и расскажет нам, что Господь сделал для него?

Я не ожидал, что кто-нибудь захочет сделать это. Но прежде, чем я осознал это, поднялся мужчина и стал рассказывать о проблемах, которые были в его семье.

- Но, я благодарю Господа за эти испытания, - сказал он, - потому что Он помог нам справиться с ними. Мы молились всей семьей, и Господь действительно помог нам в любви ежедневно преодолевать разногласия, и как семья мы стали ближе друг другу.

Он попросил всю свою семью встать. Там было четыре мальчика, почти моего возраста. Мужчина вывел и обнял каждого из них. Затем они обнимали его и друг друга, даже некоторых сидящих рядом. И все захлопали.

Это было странно. Но, как я желал этого! Как хотел молиться со своей семьей. Хотел, чтобы меня обнял и принял отец!

Потом началась проповедь. Вскоре сидящий рядом со мной откинулся назад и сказал: "Аминь!" Я едва не скатился со стула от удивления, это было так близко и неожиданно.

Но хотя все и было странно, это привлекало меня. Казалось, что это церковь, в которой люди познали истинного Христа.

Я пришел в церковь также в среду на вечернее служение. Затем пришел в четверг на вечернее молитвенное собрание и вечернее служение в пятницу. Потом весь день в воскресенье. Мне было недостаточно. Я многому научился из Писания. Конечно, я читал Библию, но слова пастора Лэнга открыли мне глаза на многое, о чем я никогда не думал и не мечтал.

Я знал, что будут проблемы с родителями. И ждать долго не пришлось. Они очень возмутились, когда я впервые рассказал им о том, что значит Христос в моей жизни. Этим особенно был озабочен отец. Если это нельзя было объяснить понятиями лютеранской церкви, то это было непонятно и неприемлемо. Отец прошел конфирмацию в лютеранской церкви, и для него быть лютеранином значило быть респектабельным. Когда я начинал говорить о Христе, отец думал, что я стараюсь быть лучше его.

Он пытался уговорить меня, чтобы я не ходил в межденоминационную церковь. Когда я приходил домой, он смотрел на меня из-за газеты и говорил:

- А вот и наш святой вернулся прямо из царствия Божия. Какая весть от Бога будет для нас, несчастных грешников, сегодня?

Он говорил это каждый вечер, каждый раз, когда я приходил домой из церкви. В конце концов я не выдержал. Я пробежал мимо него в свою комнату и спрятал голову под подушку, пытаясь заглушить звон его голоса в моей голове.

Иногда он хлопал в ладоши, передразнивая (так как я пытался описать им первое собрание) и пел: "О, да, Иисус, мы спасены. О, Иисус, сойди сегодня к нам."

До межденоминационной церкви было около восьми километров, и я мог добраться туда только пешком. Чтобы успокоить маму, в воскресенье утром я посещал лютеранскую церковь, а потом уходил в другую. Была зима, ветер дул по ногам, проникал в рукава пальто. От ледяной дороги через подошвы холод полз по ногам. Бывали дни, когда каждое мгновение пути было мучительным.

Потом приду в церковь. Там тепло. Дружелюбные лица обернутся, чтобы приветствовать меня. Мы откроем Библию, я сяду и расслаблюсь, как кошка, которая готовится уснуть. Но душа будет бодрствовать! В чтении Его Слова я нашел постоянный источник счастья.

После собрания я оставался в церкви как можно дольше. Я всегда отказывался, когда кто-то предлагал мне подвезти меня домой. Я был слишком гордый - или слишком застенчивый.

Мой отец сделал все, кроме того, чтобы прямо запретить ходить в церковь. Однажды вечером я поздно возвращался домой. Шел по пути через мост Озерной улицы. Ветер, которому не было преград, нес через дорогу мне в лицо волны снежной крупы, свистел внизу у замерзшей воды. Я хотел отдохнуть, но боялся остановиться. Я помнил истории об охотниках, замерзших насмерть, потому что остановились отдохнуть и не смогли больше встать.

Через мост я мог видеть огни домов, красивых домов, похожих на белые ракушки в снегу.

- О, Иисус, - прошептал я, - помоги мне.

И я продолжал идти. Каким-то образом поднялся по склону и прошел мимо других домов к своему. Было темно. Придя домой, я почувствовал облегчение. Добрался до дверной ручки и с трудом ухватился за нее. Заледеневшие варежки соскальзывали с холодной латуни.

Я пережил длительный процесс снятия варежки. В конце концов пришлось снимать ее зубами, так как пальцы окоченели. Снова взялся за ручку, потянул.

Дверь была закрыта.

Чтобы убедиться, я попробовал снова. Нет сомнений! Родители забыли, что меня не было дома.

Я не хотел их будить, но нужно было войти, и я позвонил. Я смотрел на окно спальни родителей, ожидая, что в нем появится свет. Оно не осветилось. Я позвонил снова. Без ответа.

Мама могла спать, несмотря на этот шум, но у отца был чуткий сон. Я знал, что он проснулся. Я звал его.

- Отец, это я, Брюс. Пожалуйста, спустись, открой мне дверь. Я замерзаю.

Ответа не было. Вопреки желанию, я заплакал, слезы замерзали на лице.

- Отец, пожалуйста. Это Брюс. Позволь войти.

Я глубоко вздохнул и задержал дыхание, немного успокоившись. Я снова посмотрел на темное окно. Казалось, оно смотрело на меня, как темный прикрытый глаз. В конце концов я подумал о Лэнгах. Я знал, что они примут меня. До их дома путем, которым я только что шел, было больше трех километров.

- Пожалуйста, отец, - позвал я и ждал. Ответа не было. Я повернулся и побежал. Я бежал так быстро, как только мог, до тех пор, пока не выбился из сил. Когда остановился, я был уже на другой стороне моста. Я запыхался и с каждым вздохом в легкие врывался холодный воздух.

Я пришел к Лэнгам измученный и дрожащий от холода. Они встали и приготовили мне теплую постель.

Этот случай был самым ужасным. Но он был не последним. Я никогда не знал, найду ли я дверь открытой или закрытой, когда вернусь домой.

Мама оказалась между двух огней. Она боялась отца и поэтому не могла сдерживать его. Я помню, как однажды после полудня, вернувшись домой, нашел маму на кухне, склонившейся над плитой. По прекрасному, безупречному лицу стекали слезы, падая в язычки пламени.

Это испугало меня.

- Мам, что случилось? - спросил я.

Ее голос дрожал. Она дважды пыталась, но не могла говорить. Наконец выговорила:

- Брюс, что может объединить нашу семью?

Я полагал, что знаю ответ. Уже давно пытался дать его. Но сейчас, когда меня спросили, казалось, сложно выразить это словами.

- Мам, нам нужно быть настоящими христианами. Если Иисус будет в нашей жизни, то есть надежда, -сказал я.

Я не думал, что рассержу ее. Но, когда она взглянула на меня, я увидел, что она разгневана и обижена одновременно - не только на меня, но и на жизнь.

- О, Брюс, - сказала она. - Как ты можешь так говорить, когда это твой Иисус причина половины наших бед? Наконец, до Него мы терпели друг друга. Но Он -виновник всего.

Это было правдой. Но я тогда не знал, что Христос сказал, что принес разделение между людьми, так же как и единство.

Я открывал, что крест Христа значил больше, чем радость и мир. Он также означал страдание, которое необходимо, чтобы потом появилась надежда.

У меня будет много возможностей усвоить этот урок.

Когда мне было шестнадцать, межденоминационная церковь, которую я теперь регулярно посещал, проводила миссионерскую конференцию. Для меня это было что-то новое и я заинтересовался. Миссионеры со всего мира собрались, чтобы рассказать о тех местах, где они работают. Впервые я услышал термин "великое поручение", и чем-то мистическим повеяло от него.

Один из миссионеров, мистер Рейберн, "служил" в Новой Гвинее. Это был невысокий коренастый человек с выражением постоянного удивления на лице. Вечером, когда он говорил, на нем была ярко-зеленая рубашка в горошек, черные штаны и грязные теннисные туфли. Я был удивлен, что кто-либо может быть так неряшливо одет, выступая в церкви, но вскоре я обнаружил, что у него было потрясающее сообщение.

Церковь была заполнена. Я раньше читал о Новой Гвинее, и с нетерпением ожидал услышать о ней от очевидца.

Мистер Рейберн показал кинофильм, который он снял. В одном из кадров человек ел крысу. Можно было увидеть даже крысиный хвост, свисающий из его рта, потом, п-ф-ф, он исчез.

- Тот парень, который ел крысу - он не христианин, - сказал мистер Рейберн.

- Бедный человек, - подумал я, вспоминая, как сам я был жалок до того, как стал христианином.

Были и другие кадры: крайняя бедность в центре современных городов, коренные жители в странных одеяниях, их дома и обычаи во время еды. Потом мистер Рейберн стал говорить:

- Эти люди умирают от голода, от болезней, живут в невежестве, питаются крысами. Но самое большое, в чем они нуждаются - это в знаниях об Иисусе Христе. Они умирают погибшими, не зная, что Христос может спасти их от грехов. Можете вы, осознавая это, удобно сидеть в своих креслах? Заботитесь ли вы об этих мужчинах и женщинах, живущих в грязи и нищете? Они умирают, обреченные на вечное осуждение. А что делаете вы? Может быть, если вы действительно добродетельны, вы воскресным утром кладете немного денег на тарелку для пожертвований. Может быть, вы кладете доллар подаяния этим людям, жаждущим Слова Божьего.

- Но Иисус хочет от вас большего. Он хочет больше, чем просто разговоров о великом предназначении миссий. На вас лежит ответственность донести Евангелие Христа до этих людей. Иначе за их кровь будет спрошено с вас.

В эту ночь меня мучили кошмары. Мне снилось, что человек, евший крысу, вытаскивает крысиный хвост изо рта. Хвост становится хлыстом, и человек бьет меня, крича:

- За мою кровь взыщут с тебя. За мою кровь взыщут с тебя.

Я проснулся в холодном поту.

- Это не может быть правдой, - думал я. - Господь не такой. Он Бог любви. Он любит меня.

- Но любишь ли ты Его? - возник вопрос.

- Да, я люблю Его. Конечно, я люблю Его. Как можно не любить Его?

- Почему тогда ты не хочешь Ему служить?

- Служить Ему? Я служу Ему. Я изучаю Слово. Я рассказал всем моим друзьям, что Он значит для меня. Разве это не служение Ему?

На следующий вечер я разговаривал с мистером Рейберном.

- Вы впустую тратите здесь время, - сказал он. -Весь мир осужден, и на вас лежит ответственность донести до них истину.

После конференции я неделями спорил с Богом.

- Ну, почему Ты настаиваешь на том, чтобы я стал миссионером? - спрашивал я. - Почему я не могу служить Тебе здесь, в Миннеаполисе?

Моей целью было стать профессором-лингвистом, получить степень доктора наук филологии. Но что-то говорило во мне: "Это не то, чего хочет от тебя Бог."

- Послушай, Господи, эти миссионеры смешны, -спорил я. - Они носят теннисные туфли и стоят в них за кафедрой. Они даже не могут написать молитвенные письма на приличном английском языке. А их теология? Они постоянно говорят об аде и осуждении. Где их любовь к людям, среди которых они живут? Они неудачники, Господи. Не справляются с обычной жизнью и сбегают от нее, чтобы стать миссионерами.

- Но я здесь преуспею, Отец! Каждый согласится с этим. Почему я должен работать с голыми, голодающими людьми?

Бог никогда не говорил мне, почему. Но Он изменял мое сердце. Мало-помалу мое приятное разумное желание стать профессором лингвистики заменялось нелепой идеей - идти в другие страны и рассказывать дикарям о Боге. Я знал, что родители бы этого не поняли, да я и сам этого не понимал. Но проходили месяцы, я ходил в школу, предавался мечтам в классе и читал Библию, и Он дал мне то, чего я никогда не ожидал: сострадание.

Я не мог сопротивляться этому. Господь не требовал. Он не заставлял меня. Но я обнаружил, что уже непреодолимо интересуюсь другими странами, иными культурами. По мере того, как я продолжал читать, Южная Америка все больше и больше захватывала мое воображение, и я начал отождествлять себя с людьми, которые там живут. Вскоре я обнаружил, что мечтаю об этой очаровывающей земле и ее людях. Я сдался.

Я сказал Кенту Лэнгу, что призван стать миссионером в Южной Америке.

- Ты, ты - миссионер? - Лицо Кента расплылось в скептической улыбке. - Брюс, это невозможно. Разве ты не помнишь, когда мы были скаутами, какой из тебя был искатель приключений?

Я тоже усмехнулся. Мои родители оставляли меня у двери методистской церкви, где собирался отряд мальчиков-скаутов. Я проходил через церковь и выходил из нее с другой стороны, затем заходил в магазин "Кинге Фармасы", где покупал какую-нибудь книжку и читал ее, пока не приходило время идти домой. Жизнь на открытом воздухе меня никогда не интересовала.

Другие знакомые также отговаривали меня. Они напоминали мне о моих физических недостатках: когда я был младше, то болел бронхитом и теперь я не отличался крепким здоровьем.

- Брюс, - говорили они мне, - у тебя впереди замечательная карьера лингвиста. Нельзя разбрасываться своими способностями.

Это был убедительный аргумент. Однако я изменил свое мнение о миссионерах. Когда я просматривал требования к миссионерам, то обнаружил, к своему удивлению, что для того, чтобы вас приняли, необходимо окончить библейский институт (или соответствующий колледж). Мне пришлось отложить свое решение и в конце 1959 года уехать в Пени Стейт. Хочу ли я стать профессором лингвистики или миссионером - сначала нужно получить высшее образование.

Но я не смог избавиться от моего влечения к людям Южной Америки. Что-то заставляло меня читать книги по их истории и культуре; особенно я заинтересовался двумя странами - Колумбией и Венесуэлой.

Мне нравилось учиться в Пени Стейт и учился я хорошо. Но был одинок. У меня было мало друзей. И где-то глубоко в душе меня сверлила мысль, что в ближайшем будущем мне предстоит поездка либо в Колумбию, либо в Венесуэлу.

На следующий год я перевелся в Университет Миннесоты. Я надеялся, что, когда снова появлюсь дома, ситуация в семье улучшится. Но все оставалось по-прежнему. Я молился, чтобы Господь изменил отношение моих родителей ко мне и мое отношение к ним. Я знал, что помощи от меня им было немного. Но в особенности мой отец оставался непреклонным, и мне было слишком трудно переносить это. Наши отношения были то холодным игнорированием друг друга, то открытыми ссорами. Так или иначе, я никогда не был для них достаточно взрослым.

Несмотря на все это, мое сострадание к людям Южной Америки продолжало расти. То, что сначала было вялым желанием, превратилось в настоятельное побуждение. В конце концов, однажды вечером я решил, что не могу ждать окончания учебы. Мне надо ехать в Южную Америку сейчас же. Может быть, когда приеду туда, в моем сердце воцарится мир.

Заявил о моем желании в известную миссию в Венесуэле. Это был утомительный, медленный процесс, и я чувствовал, что школа начала раздражать меня. Так как я принял решение покинуть Штаты, то и не было смысла продолжать учиться. Мысль об отъезде в Венесуэлу все больше приводила меня в восторг.

У меня в душе воцарился мир. Я знал, что поступаю правильно, как бы неразумно это не казалось. Я подчинился Богу.

Потом я получил долгожданный ответ из миссии. С большим волнением открыл я конверт. Там был лишь один листок:

"Уважаемый мистер Ульсон. Мы с сожалением сообщаем, что в данное время не можем принять вас на службу миссионером. Вы понимаете, я надеюсь, что..."

Читать дальше я не стал. Я просто не мог. Слова, казалось, потеряли весь свой смысл, как будто бы это были иероглифы. Я уставился на письмо. В комнату вошла мама и заметила, что что-то случилось.

- В чем дело, Брюс? - спросила она, положив руку мне на лоб, чтобы проверить, не заболел ли я.

Я закрыл глаза и глубоко вздохнул.

- Ничего, мам, - сказал я. - Просто плохие новости. Она вопросительно посмотрела на меня, но я был не способен объяснить ей. Во всяком случае не тогда. Я повернулся и вышел из комнаты.

Позднее, когда первое потрясение прошло, я почувствовал себя лучше.

- Ладно, по крайней мере с этим все, - подумал я. -Мне не надо беспокоиться о том, что Бог ждет меня в Южной Америке, по крайней мере сейчас.

На несколько дней я почувствовал облегчение. Я записался на новые курсы в университете Миннесоты и с большой охотой продолжал учиться. Мной вновь овладела мечта стать профессором лингвистики. Я начал с того, на чем остановился и забыл Южную Америку как кошмар, который забывается, когда проснешься.

Но много раз, сидя в библиотеке, я чувствовал, как Господь призывает меня:

- Брюс, ты нужен мне в Южной Америке.

- Но, Господи, я пытался. Разве Ты не помнишь? Меня отвергли.

- Отверг кто?

- Ну, конечно, руководство миссии.

Было похоже, что Господь улыбается, Ему забавно, Он терпелив.

- Брюс, Я не отверг тебя. Ты нужен Мне в Южной Америке. Следуй за Мной.

- Господь, но это смешно. Как я могу туда ехать без участия миссионерской организации? Ты хочешь, чтобы я поехал и обходился без чьей-либо помощи? Я имею в виду - без протокола и всего такого?

- Брюс, Я есть и в Южной Америке.

И только после этого, медленно и неохотно, я начал постигать то, что Бог хочет сказать мне. Он призвал меня не затем, чтобы я был миссионером, как мистер Рейберн. Он призвал меня для себя Самого, чтобы я был подобен Его Сыну, Иисусу Христу и Он хотел, чтобы я следовал за Ним в Южную Америку. Сейчас.

Я знал, что мои родители никогда не смогут это принять. Их расстраивала мысль даже о том, что я поеду в хорошо организованную миссию. Ехать же на свой страх и риск... Они скажут, что это совершенно немыслимо.

И я поездом поехал в Чикаго получить визу и паспорт, ничего не говоря своим родителям. Денег у меня хватало только на билет в оба конца: на еду и проживание их не было. Всю дорогу я молился, чтобы Господь позаботился о моих нуждах.

Когда я приехал в Чикаго, я был голоден. В кармане у меня было центов тридцать. Я прошел через огромный шумный вокзал и вышел на улицу, остановился на мгновение, чтобы оглядеться. Было жарко и ветрено. Взглянув под ноги, краем глаза я заметил что-то зеленое, похожее на деньги.

Я поднял это и развернул. Это была десятидолларовая бумажка!

- О, благодарю Тебя, Господи, - прошептал я и огляделся, ожидая, что кто-нибудь заявит на нее свои права. Но поблизости никого не было. Выяснить, кто ее потерял, было невозможно. Я мог взять бумажку себе.

Позже друг дал мне адрес какого-то миссионера в Венесуэле. Я написал ему и попросил встретить меня в аэропорту. Я рассказал, что я студент и интересуюсь миссионерской работой. Он ответил, с энтузиазмом сообщая, что непременно будет в аэропорту, покажет мне Каракас и поможет найти, где остановиться. Это немного рассеяло мамины опасения.

Я показал родителям виды Каракаса и объяснил, что там высокий уровень жизни и высокоцивилизованная западная культура. Но ничего не могло убедить их. Они были уверены, что в любом месте, кроме США и Европы, царит варварство, и я трачу свою жизнь впустую.

Но ехать они мне разрешили. Я получил достаточно денег, чтобы приобрести билет на самолет до Каракаса и семьдесят долларов на расходы. Я надеялся, что этого хватит.

Я чуть не опоздал на самолет. Я нечаянно уронил билет.

Однако священник спешил. Он перевел мой вопрос человеку за билетной стойкой, - но тот ничего не знал ни о Брюсе Упьсоне, ни о мистере Сандерсе. Прежде, чем я успел спросить еще что-нибудь, священник удалился.

Что мне делать? Что я могу сделать, кроме того, как ждать? Он должен прийти.

Но он не пришел. В час ночи, когда я был единственным, кто остался в зале ожидания, ко мне подошел служащий авиакомпании "Пан Ам". Он объяснил мне по-английски, что я должен уйти. До утра не ожидается никаких полетов, и я не могу оставаться в аэропорту всю ночь.

Мой путь завершился в роскошном отеле неподалеку, но я отлично представлял себе, как это дорого мне обойдется. Мои семьдесят долларов уйдут в неделю!

На следующий день я проснулся рано и вышел пройтись вокруг отеля, пытаясь решить, что мне делать. Солнце взошло, и уже было жарко. Чтобы сберечь деньги, я не ел ни завтрака ни обеда. Но когда настало пять часов, я был слишком голоден, чтобы сопротивляться.

У меня не было другого способа связаться с мистером Сандерсом, кроме почты, и к тому времени, когда я получу от него письмо, я полностью потрачу все деньги. Я не мог обратиться за советом, потому что не знал испанского.

Затем произошло что-то странное. На следующее утро меня остановил какой-то юноша и спросил, не американец ли я. Это был веселый парень с живыми черными глазами. На очень плохом английском он сказал, что его зовут Джулио, он студент в университете Каракаса.

- Что вы делаете в Венесуэле? - спросил Джулио.

- Я хочу работать с индейцами, - сказал я. - Меня должен был встретить один из миссионеров, который работает на Ориноко, но что-то случилось. Он не появился.

Джулио нахмурился.

- Ты случайно не здесь остановился? - Он указал на отель.

Я пожал плечами.

- А где еще? Я не знаю Каракас.

- Ну, ты его и не узнаешь, живя в таком месте. Он только для... для...

Я засмеялся.

- Он для американцев, ты хочешь сказать? Ну, я и есть американец.

- Ладно, - сказал он и улыбнулся. - Ты американец. Тем хуже для тебя. Но не следует оставаться здесь. Почему бы тебе не жить у меня дома? Мы тебя устроим. Моя семья будет рада принять тебя.

Мое сердце подпрыгнуло. Мы тотчас же погрузили мои чемоданы в автобус, который привез нас по прекрасным горам в Каракас, который Джулио назвал самым современным городом в Южной Америке. Но я был поражен, увидев тысячи лачуг бедняков, сделанных из картонных коробок и фанерных ящиков.

Когда мы добрались до дома Джулио, он представил меня своей матери, полной милой женщине. Она не говорила по-английски, но жестами дала мне понять, что будет рада принять меня. За ней стояла целая куча братьев и сестер Джулио.

Мне отвели маленькую комнату на втором этаже, с наглухо закрытым окном и лампочкой без абажура. Но я был рад любому углу, и вскоре стал центром их внимания. Я спрашивал у Джулио, его братьев и сестер испанские названия различных предметов, и начал учить язык. Меня также познакомили с колумбийской кухней, и я полюбил ее.

Но, через несколько дней я почувствовал беспокойство. Мне было нелегко общаться с кем-либо, когда Джулио уходил, и нечем было занять свое время. Я хотел помочь его семье как-нибудь, но не знал, как. Часто я просто бродил по улицам Каракаса, желая разговаривать с людьми. Я чувствовал себя неудобно, живя в этой семье и питаясь, так как они явно не были готовы финансово содержать еще одного члена семьи. Я начал чувствовать себя лишним.

Однажды, придя домой, Джулио спросил:

- Ты действительно хочешь жить с индейцами? Мы уже говорили об этом раньше. Для него индейцы были только диковинными людьми, которые мастерят грубые поделки на сувениры.

- Да, хочу, - сказал я.

- Тогда тут есть человек, с которым тебе надо познакомиться. Он врач и живет около реки Ориноко. Его наняла на работу правительственная комиссия по делам индейцев. Кстати, он американец. Его жена -знакомая друга нашей семьи.

Мы пошли с ним вниз по улице и зашли в какое-то маленькое кафе. Там Джулио представил меня доктору Христиану. Это был высокий, стройный человек, примерно сорока лет. Вытянув ноги, он сидел на маленьком камышовом стульчике, держа стакан и куря сигарету.

- Итак, тебя интересуют индейцы, - сказал он. -Почему?

На секунду я задумался, пытаясь правильно сформулировать свой ответ.

- Я просто хочу иметь возможность познакомиться с ними, увидеть их образ жизни. Может быть, позже я смогу им чем-нибудь помочь.

Он улыбнулся и слегка наклонился вперед.

- Что заставляет тебя думать, что ты сможешь им помочь? У тебя есть навыки, которые им нужны?

Пока я думал, что ответить, он взял свой стакан и посмотрел на него.

- Индейцы тебе даже не понравятся, - сказал он. - Они грязны и невежественны. В них нет ничего замечательного, кроме того, что они сами заботятся о своих близких, хотя они и просят кого-либо о помощи.

- А почему тогда вы с ними работаете? - отпарировал я.

Он рассмеялся.

- Хороший вопрос. - Он пожал плечами. - Это работа. Я должен использовать свои познания в медицине. Это так же интересно, как и все остальное - и я получил возможность путешествовать.

Наступило короткое молчание. Джулио ушел.

- С какими индейцами вы работаете? - спросил я.

- О, с несколькими племенами на реке Ориноко.

Он начал рассказывать мне о них, и постепенно его настроение изменилось. Вокруг уголков его рта появились маленькие смешливые морщинки. Он действительно любил индейцев и его рассказы о них очаровывали.

Потом он замолчал и посмотрел на меня изучающим взглядом.

- Ладно, - сказал он. - Если ты серьезно хочешь этого можешь поехать со мной. Я отправляюсь на следующей неделе и буду там полтора месяца.

Я сохранял невозмутимое выражение лица, но сердце мое заколотилось. Мы обменялись рукопожатием и поговорили о подготовке. Потом я ушел. Только отойдя от кафе на квартал, я позволил себе радостный возглас: и побежал по улице, увертываясь от людей, идущих по тротуару!

Через неделю мы были уже в Пуэрто Аякучо загружая припасы и медикаменты в машину, которая отвезет их - и нас - до транспортных каноэ на Верхне-Ориноко - шестьдесят километров по единственной дороге из города. Огромный, неуклюжий самолет доставил нас в этот маленький городок этим утром.

Что-то крича, люди набились в грузовик. Когда мы закончили привязывать груз, люди облепили грузовик со всех сторон. Вместе с ними мы забрались в кузов. Нам передали огромный кувшин с вином. Я дал его человеку сидящему около меня. Все разговаривали. Грузовик завелся и громыхая выполз на тонкую ленту грязной дороги. Мы въехали под кроны деревьев и сразу же город скрылся из виду. Перед нами расстилалась саванна перемежающаяся с островками джунглей.

Когда приехали в Самариапо, мы очень устали и все тело ломило. Непрерывная тряска в машине измотала нас. Это был конец дороги. От Самариапо нам придется добираться на лодке до Верхней Ориноко.

Мы сняли груз и снесли его к берегу желтой, мутной Ориноко, где стояли два огромных выдолбленных из бревна каноэ доктора Христиана, связанных вместе. Мы заполнили каноэ припасами на целый месяц и, взяв двух проводников, которые должны были управлять лодками днем и ночью, отправились вверх по реке.

До первого индейского поселения мы добирались больше недели. Километр за километром река оставалась позади. Вскоре я потерял счет поворотам реки и опасным мертвым бревнам, которые высовывались из воды.

Буйная растительность по обоим берегам не прерывалась. Иногда на небольшой прогалине нам встречалась хижина поселенца. Обычно он, или кто-нибудь из его семьи, отрывался от работы и выбегал на берег, чтобы посмотреть на нас. Но большей частью мы не видели никаких признаков того, что выше на этой реке когда-либо были люди.

- Большинство поселенцев живут дальше, в бухтах Ориноко, где земли меньше подвержены наводнениям, -объяснил доктор Христиан. Я был взволнован и задавал множество вопросов об индейцах и миссионерской работе здесь. Я надеялся встретить некоторых миссионеров, включая Сандерса, так как это был район, в котором он работал. Я был уверен, что мистер Сандерс дружелюбен и извинится за то, что забыл встретить меня в аэропорту.

Однако доктор Христиан предостерег меня:

- Ты никогда не приспособишься к этим миссионерам, - сказал он. - Они безнадежны.

- Что вы имеете в виду? Он махнул рукой:

- Увидишь.

Наконец, мы добрались до первой индейской деревни на верхней Ориноко. С берега реки можно было увидеть несколько круглых хижин. Индейцев не было видно. Я был полон дурных предчувствий, но доктор Христиан спокойно привязал каноэ к дереву на берегу, и мы вылезли.

Мы поднимались к деревне, и вокруг нас царил отвратительный запах человеческих испражнений. Я видел мух, жужжащих над кучами отбросов всего лишь в нескольких метрах от хижин.

Доктор Христиан вовсе не был возмущен. Несколько коренных жителей приветствовали нас, и он заговорил с ними, так как во время предыдущего посещения выучил некоторые слова их языка.

Однако большинство индейцев испугались, когда услышали наши каноэ, и спрятались в джунглях.

Друг за другом они стали появляться из укрытий, и доктор Христиан обследовал тех, кто был болен, раздавая им таблетки, делая уколы и пытаясь внушить им, как важно соблюдать чистоту. Их глаза засверкали, когда он заговорил на их языке, и доктор Христиан тоже явно наслаждался их обществом. Он терпеливо обследовал каждого, пытаясь объяснить что-либо так подробно, насколько это было возможно.

Мы пробыли там только один день и поплыли дальше вверх по Ориноко к месту, где река Мавака впадает в Ориноко.

- Нужно пожить с индейцами, прежде чем начнешь понимать, что у них за жизнь, - сказал доктор Христиан.

При мысли об этом у меня по спине пробежал холодок, но я решил, что могу остаться на три недели вблизи Маваки, пока доктор Христиан будет продолжать плавание по другим притокам. Он может забрать меня на обратном пути. Я особенно был заинтересован в пребывании именно на этом месте, потому что мистер Сандерс работал где-то неподалеку. Однако моя встреча с ним была глубоким разочарованием.

- С чего ты взял, что можешь приехать в Южную Америку без помощи миссии? - спросил он сразу после того, как мы познакомились. - Ты просто хочешь навязаться нам. Ты думаешь, что мы должны о тебе заботиться? Но ты ошибаешься. Ты должен справляться сам, парень. - Он повернулся и пошел прочь.

Я был на миссионерской станции очень недолго. Все миссионеры отнеслись ко мне очень настороженно. Они говорили, что достигли определенных успехов в обращении индейцев в веру Христову, но сейчас существуют некоторые преследования христиан со стороны других индейцев. Они были отрезаны от остального племени.

Так как миссионеры не предложили мне остаться у них, доктор Христиан оставил меня в северной части Маваки с группой индейцев, о которых миссионеры сказали, что они не христиане. Они разговаривали на ломаном испанском. К этому времени я уже мог немного говорить на нем, и мы худо-бедно общались - все же это было лучше, чем моя первая попытка в международном аэропорту Венесуэлы.

Я не мог поверить, что это те самые индейцы, которых описывали миссионеры. И они кого-то преследуют? Немыслимо. Они были такими простодушными. Индейцы позволили мне идти с ними, когда пошли на охоту, и если я отставал, кто-нибудь из них шел со мной. Когда я спотыкался о корни и ветки, они помогали мне вставать. Индейцы делились всем, что у них было. Я ел их пищу, спал в их гамаках. Как могут эти индейцы быть "преследователями"?

Настало воскресенье, и я предложил одному из них пойти всем месте в церковь, которая была недалеко от их лагеря, и послушать рассказы о Боге. Он посмотрел на меня и нахмурился.

- Нет, мы не пойдем.

- Почему?

- Эти христиане - они странные.

Он не сказал мне больше ничего, но отвел к вождю деревни, большому крепкому человеку, который посмеялся, когда ему рассказали, о чем я хочу узнать.

- Послушай, - сказал он. - Эти христиане больше не интересуются нами. Почему мы должны интересоваться ими?

- Откуда вы знаете, что они не интересуются вами? Они ведь из вашего племени.

- Ну, они отвергают все наше, - сказал вождь. - Они теперь не хотят петь наши песни. Они поют эти странные завывающие песни, которые звучат нелепо и не имеют смысла. А эта постройка, которую они называют церковью! Ты видел их церковь? Она квадратная! Как Бог может жить в квадратном здании? Круг - совершенен. Он указал на стену хижины, в которой мы сидели.

- Он не имеет конца, как Бог. Но христиане - их Бог весь в углах, Он ощетинился на нас. А как одеваются эти христиане? Такая нелепая одежда...

Я подумал об индейцах-христианах, которых видел в миссии. Их учили, как одеваться в одежду с пуговицами, как носить туфли, как петь западные песни.

- Этому ли учит Иисус? - спрашивал я себя. - Вот это называется христианством? Какое отношение имеет весть об Иисусе Христе к североамериканской культуре? В библейские времена не было североамериканской культуры. Не делают ли миссионеры ошибку, проповедуя это? Возможно, это их радует - видеть, что индейцы одеваются как американцы и поют "Благодатная скала". Но разве это единственный путь служения Иисусу? И нет ли у них некоторой доли удовлетворения в том, что индейцев-христиан преследует остальная часть племени? Интересно мне знать.

Я решил попробовать рассказать индейцам, о чем в действительности говорит Евангелие, но это было трудной задачей. Не только из-за моего плохого знания испанского, но также из-за того, что я должен был преодолеть их подозрительность и недоверие к "миссионерам-чужеземцам". Индейцы вежливо выслушивали мои объяснения, потом показывали в ту сторону, где живут индейцы-христиане, и качали головами.

- Мы не хотим стать такими, как они, - выразительно говорили они. - Наш путь правильный.

Через три недели возвратился доктор Христиан, и мы вернулись в Пуэрто Аякучо, где у него были комнаты в гостинице. Он пригласил меня остаться там, пока он съездит в Каракас.

Снова я остался один. Деньги кончились. Комнаты, заставленные вазами и фарфоровыми статуэтками, которые коллекционировала миссис Христиан, казались маленькими. Снова я чувствовал себя не в своей тарелке, оставаясь в чужом доме, и хотел вновь оказаться в джунглях Ориноко.

Однако Пуэрто Аякучо был милым городком на границе, и я каждый день рано утром прогуливался по нему. Улицы, затененные миндальными деревьями, которые росли на тротуарах, никогда не были переполнены, так что у меня была возможность молиться и размышлять.

Миссия, к которой принадлежал мистер Сандерс, владела в городе большим домом. Как-то я встретил Боба, одного из детей миссионеров. Это был восемнадцатилетний парень с волосами песочного цвета и широкой детской улыбкой. Так как он был моложе меня всего на год, мы быстро подружились. После общения на ломаном испанском в течение месяцев, говорить по-английски было удовольствием. Мы обменивались впечатлениями и рассказывали друг другу забавные истории. Немного позже в этот же день к нам присоединился еще один парень из миссии, Том. Он был немного старше, но обладал хорошим чувством юмора и смешил нас.

Когда подошло время, Том сказал:

- Мы с Бобом должны вовремя вернуться к обеду. Он мог заметить, что мне грустно, что они уходят.

- Послушай, - добавил он, - я хотел бы пригласить тебя на обед, но мой отец, ну... он не хочет.

- О, - сказал я.

То же самое говорили мне другие миссионеры. Если бы они проявили ко мне радушие, по их мнению, это означало бы, что им придется обо мне заботиться.

Я вернулся в темные и пустые комнаты, сел на диван и положил руку за голову. При этом я сбил с полки керамическую вазу. Она с грохотом разбилась. Дрожа, я собрал осколки и выбросил их.

Как бы мне хотелось уйти из этих комнат, быть с друзьями. Но куда я пойду?

Я лег на свою кровать.

- О, Господи, - молился я, - у меня нет ничего. Нет денег... нет друзей. Христиане здесь меня не принимают. У меня нет своей миссии, которая бы послала меня, и никто мне не помогает, ни оттуда, ни здесь. Пожалуйста, поддержи меня. Пожалуйста, не дай мне сойти с ума.

На следующий день на улице не было ни Тома, ни Боба. Я решил позвать их и пошел в миссию. Когда я постучал в дверь, она слегка приоткрылась.

- Чего тебе нужно? - раздался голос.

- Я бы хотел увидеть Тома, если возможно, - ответил я.

Том подошел к двери, явно смущенный.

- Прости, мне запретили с тобой встречаться, - сказал он.

- Но почему?

- Мой отец сказал, что ты нежелателен в обществе миссионеров. Это значит, что никто из миссионеров не должен разговаривать с тобой.

- Нежелателен? Почему?

Я знал, что говорю слишком громко, но не мог остановиться.

Том пожал плечами.

- Ты не хочешь им подчиниться. Они сказали, что тебе нужно вернуться в Штаты, вступить в миссионерское общество, потом приехать сюда и работать.

- Как я вернусь? Билет они мне купят? И с какой стати я должен подчиняться их приказам? - разгорячился я.

Том растерялся, чувствуя себя неловко.

- Не думаю, что мне следует дальше говорить с тобой об этом, - сказал он. - До свидания! - И он закрыл дверь.

Я дошел до городской площади, чувствуя себя еще более одиноко, чем обычно. Я хотел бежать. Но куда?

Я присел на скамейку, желая остаться здесь под солнцем навсегда.

Примерно через час ко мне подошел священник и завязал со мной разговор. Он сказал, что он итальянец и обучает английскому студентов, но мечтает работать с индейцами. Ему никогда не представлялась возможность проплыть по реке и увидеть поселения индейцев. Когда я рассказал ему о своей поездке с доктором Христианом, он был очарован. Несмотря на мое предубеждение к католикам, в особенности к духовенству, я вскоре оказался втянутым в беседу и забыл свои беды. А когда он встал и пошел к своим ученикам, я остался сидеть под солнцем, чувствуя себя уже несколько лучше.

Немного погодя ко мне подошли, застенчиво улыбаясь, несколько мальчишек. Они окружили меня и, по очереди тряся мою руку, говорили:

- Хелло, - выговаривая преувеличенно тщательно, так что это звучало как "Хей-лоу". После этой церемонии один выступил вперед, задрал голову вверх и продекламировал заученную наизусть фразу:

- Мы хотим пригласить вас в наш класс, поговорить по-английски.

Стараясь не рассмеяться, я торжественно поблагодарил его и последовал за ними в школу, где, что неудивительно, учителем оказался тот самый священник. Я провел там по меньшей мере час, рассказывая об Америке.

После школы мальчишки окружили меня. Один из них убежал и вернулся со своим старшим братом, студентом университета, который приехал домой на рождественские каникулы. Меня представили ему. Он был коренастым и мускулистым, с тяжелыми темными бровями и бронзовой кожей. Взгляд у него был суровый, но манера держаться мягкая. Его звали Рафаэль. Он пригласил меня жить в их семье и я согласился. Позднее я обнаружил, что для любой уважающей себя латиноамериканской семьи было немыслимым оставить такого молодого человека, как я, одного. Я также обнаружил, что они верят, что если ты делаешь добро другим людям, то кто-то позаботится и о твоих детях, когда они покинут свой дом. Но в то время я не доискивался причин. Я просто был рад, что меня наконец-то приняли.

Дом Рафаэля, в самом бедном районе города, состоял из одной комнаты. В ней был земляной пол, темные стены и тростниковая крыша. Повсюду были тараканы. Я спал в гамаке, как и вся семья. Но это не волновало меня нисколько.

На следующее утро Рафаэль разбудил меня, когда было еще темно.

- Быстрее, - сказал он. - Это первый день Рождества. Мы присоединились к толпам народа на улицах. Было весело. Мы бегали туда и обратно, взрывая хлопушки и шутихи в прохладном воздухе раннего утра, сталкиваясь с другими счастливыми людьми, болтая и крича что-то друг другу. Это было похоже на праздник Четвертого Июля в Миннесоте.

В пять часов все люди повернули к церкви.

- Пойдем, а то не успеем на мессу, - сказал Рафаэль. Я покачал головой.

- Я не могу. Я протестант. Он потянул меня за руку.

- Это не имеет значения. Пойдем.

Я посмотрел на него. Он был теперь моим другом. Как я могу отказаться пойти на мессу с моим другом? Это было большое событие для него и его семьи. И я пошел.

Это были бурные дни. Каждое утро мы вставали рано, поджигали хлопушки, потом шли на мессу, и я наслаждался всем этим.

Но когда миссионеры узнали, что я хожу на мессу, они полностью порвали со мной. Но так как мне уже сказали, что я нежелателен в обществе миссионеров, то это не имело большого значения, хотя их осуждение задевало меня.

- Все равно, им ничего не будет по душе, - решил я, - кроме моего отъезда, а я еще не собираюсь уезжать, не сейчас.

Наконец, я начал понимать кое-что из того, чему Бог пытается научить меня. Что из того, что миссионеры отвергли меня? Что из того, что люди, на которых я надеялся, не делают того, что, как я думал, им следует делать? Иисус не отверг меня. Он привел меня к жителям Венесуэлы. Я следую Его плану, и Он обращает мой опыт мне на пользу.

После Рождества Рафаэль должен был вернуться в университет Каракаса. Я не хотел оставаться у него в доме, когда он уедет, и собирался уйти вместе с ним.

- Но куда ты пойдешь? - спросил он.

Я рассказал ему, что тоже поеду в Каракас, что доктор Христиан участвует в американо-венесуэльской программе культурного обмена, и я должен быть готов подключиться к ней.

- Но где ты будешь жить? - спросил Рафаэль. - Ты не можешь просто приехать в Каракас и бродить по улицам. В городе неспокойно, и сильны антиамериканские настроения.

Он дал мне адрес частного пансионата, в котором жил, и письмо-рекомендацию владельцам.

- Это лучшее место во всем Каракасе, - сказал он. -

За день до моего прибытия в Каракас в городе было объявлено чрезвычайное положение из-за антиправительственных демонстраций. Было очень трудно найти такси, и я заметил множество солдат, патрулирующих улицы.

Пансионат, в который меня направил мой друг, был старым кирпичным домом около "Плаза де Симон бульвар". В целях изоляции стены были толщиной в метр, хотя температура никогда не поднималась выше 30 градусов С. Мне отвели небольшую комнату с окном на улицу.

В пансионате жили почти исключительно студенты, и я сразу же почувствовал себя как дома. Узкие коридоры, свет в которые проникал через застекленную крышу, были окрашены в яркие цвета. "Столовая" была продолжением одного из таких коридоров, только пошире, в котором установили длинный ряд столов. В этот вечер за ужином, когда столы были заставлены едой и везде на старых деревянных стульях с прямыми спинками сидели и дискутировали студенты, это напомнило мне карнавал.

На следующий день на улицах были беспорядки -большая часть из них почти прямо перед дверью нашего пансионата. Одеваясь, я услышал несколько отдаленных хлопков. Мне и в голову не пришло, что это могут быть выстрелы. Но когда я ступил за порог пансионата, то услышал звуки, которые не проникали за толстые стены: ритмичное скандирование толпы и свист пуль. Я застыл на месте. Потом из-за угла выбежали солдаты, гоня перед собой людей. Внезапно они остановились. Я услышал тарахтение их автоматов и увидел, как пули вспарывают мощеную улицу, разбрызгивая ошметки грязи.

Все это действие разворачивалось прямо передо мной, и что-то внутри меня говорило: "Уходи отсюда, ради Бога!" - Но я стоял неподвижно, мои ноги как будто вросли в камень, как корни. Один молодой человек, пробегающий мимо, внезапно содрогнулся как воздушный шарик, из которого выпустили воздух, и упал лицом на тротуар. Снова застрочили автоматы, и я увидел, что еще двое упало, и по их телам струилась кровь.

Большая часть толпы к этому времени уже успела покинуть улицу, но несколько человек, казалось, застыли в нерешительности около угла. Один из них, смуглолицый юноша с красным платком на шее, повернулся, поднял камень и побежал к солдатам. Он поднял руку, чтобы бросить свой снаряд. Но как только он сделал это, автоматы, на некоторое время затихшие, снова завели свою песню, и он, казалось, взорвался: рука, покрываясь красными брызгами, отлетела и покатилась в уличную грязь.

Потом мое тело пришло в движение, хотя я не осознавал этого, словно мой мозг сказал моим членам: "Двигайтесь", через минуту после того, как они начали двигаться самостоятельно. Я захлопнул двойную дверь, запер ее на замки и засовы, потом добежал до своей комнаты. Я закрыл окно, чтобы не слышать ни единого звука, и бросился на кровать. Меня бил озноб. Я пролежал так целый день, прислушиваясь к хлопкам выстрелов.

На следующий день у меня была температура, и я остался в кровати. Когда мои друзья пришли с занятий, я был уже основательно болен - температура поднялась до 39 градусов. Они привели врача. Доктор прописал мне какое-то лекарство. Я не спросил, где мне его взять, потому что все равно не смог бы за него заплатить. Позже я узнал, что парень, которого звали Люсио Мондрагон, студент, заплатил за него. Он заходил справиться о моем здоровье каждый день, рассказывал пару веселых историй и уходил.

Лекарство помогло. Я был в состоянии двигаться, хотя окончательно выздоровел только спустя некоторое время.

Выздоравливая, я подружился с местным бродягой и каждый день по часу разговаривал с ним на испанском.

В моей комнате жил еще один студент, но через два месяца он переехал. Это означало, что я должен буду платить за комнату один, что было вдвое дороже.

Люсио, вероятно догадываясь, что у меня не очень много денег, или может быть нет их совсем, пригласил меня переселиться к нему, на этаж выше. Он также помог мне. Это был симпатичный худой парень, с черными волосами, постоянно падающими ему на лоб, и с быстрыми нервными движениями. Он открыл дверь своей комнаты, и первым моим впечатлением было то, что все в ней было красным. Потом я понял, что это были красные серпы и молоты - целая стена с серпами и молотами!

Люсио вошел и поставил коробку с моими вещами.

- Это твоя кровать, - сказал он, указывая на нее. -Все остальное в твоем распоряжении. Радио можешь слушать, когда захочешь.

Он подошел к приемнику и включил его. Он был настроен на волну кубинского Радио Гаваны. Люсио посмотрел на меня, на его лице появилось слабое подобие улыбки.

- Лучше не пытаться настраивать его на другие станции. Он с норовом. Потом будет трудно снова поймать нужную станцию.

Я быстро понял, что Люсио - один из студенческих лидеров социалистической партии в университете. Антиамериканские настроения были сильны, и Люсио постоянно пытался поддеть меня этим - наполовину в шутку, наполовину со сдержанной злобой.

Парень, с которым я регулярно общался, был оригиналом и учил меня не самому прекрасному испанскому. Мои друзья-студенты смеялись над некоторыми фразами, которые я выучил.

- Твой стиль не из самых лучших, Уильсон. Почему бы тебе не ходить в университет, где действительно можно выучить язык? - спросил один из них.

Хотя посещение университета было несбыточной мечтой, я решил попытаться. Студентов-иностранцев там почти не было, и высокий светловолосый американец вроде меня выделялся как белая ворона. Вскоре меня знали почти все студенты.

Однако, лучше всех ко мне относились Люсио и его друзья-экстремисты. Я видел, что их идеалы важны для них, что они действительно хотят помочь бедным в своей стране. Я разделял их сострадание, но иногда мы яростно спорили.

Например, для Люсио я всегда был ответственен за то, что делает американское правительство.

- Ты, капиталистическая свинья, - сказал он однажды, когда мы сидели в кафе с другими студентами. - Мы стремимся развить нашу страну, сделать ее прекрасной для бедных так же, как и богатых, а что делаете вы, американцы? Вы приходите сюда и эксплуатируете наш народ, выжимаете все наши ресурсы и ничего не оставляете. Вы управляете нашим правительством, давая им взятки.

- Подожди, - сказал я. - Всего этого я не делаю.

- О, так ты не поддерживаешь свое правительство? Может быть, ты революционер?

- Нет, я бы не сказал.

- А тогда почему ты здесь, если не по капиталистическим делам? Ты шпионишь, пытаешься узнать, как мы работаем, чтобы использовать это против нас, так же как ваше правительство использовало это против Вьетнама и Кубы. Разве это не так?

- Нет, - сказал я. - Я здесь, чтобы помочь индейцам, если я смогу это сделать.

Студенты, собравшиеся вокруг нас, засмеялись. Для них индейцы не стоили того, чтобы сражаться за них. Я посмотрел на них с презрением.

- А кто вы, вы, хорошенькие коммунисты, что можете установить равенство, разрушив все структуры, а затем построить свое собственное общество, в котором нет места индейцам - коренным венесуэльцам, которые действительно нуждаются? Разве они не ваш народ? Или вы такие же избранные, как и те богатые, кто правит сейчас - если говорить вашими словами?

Люсио всегда нападал на меня с самых неожиданных сторон. Это стало невыносимым; я никогда не знал, шутит ли он или говорит серьезно. Мы были друзьями, хотя в нем было много ненависти, и часть ее, случалось, была направлена на меня.

Однажды я пошел с ним поплавать на Кариа дель Map, один из прекраснейших пляжей на побережье Венесуэлы. Мы поспорили, и он начал обзывать меня. Когда мы заплыли поглубже, мы начали весело плескаться и толкать друг друга. Но какая-то ярость была в нашей игре, и мы оба чувствовали это.

Внезапно Люсио сказал:

- Я убью тебя, капиталистический пес.

Он обхватил меня и окунул в воду. Сначала я не сопротивлялся. Я был уверен, что он отпустит меня. Но он не отпустил, продолжал сжимать меня железной хваткой. Вскоре я почувствовал, как кровь застучала в висках и я стал задыхаться. Но он все так же держал меня. Я должен был умереть. Я знал это. Я начал вырываться с силой, которой не ожидал от себя, и почувствовал, что его объятия ослабли. Дернувшись изо всей силы, я освободился. Люсио остался под водой, его не было видно. Я почувствовал слабость и страшное отчаяние. Доплыв до берега, я лег на песок.

Люсио оставался в воде еще минут двадцать, потом подошел ко мне. Я не смотрел на него.

- Пойдем, - сказал он. - Пойдем отсюда.

Мы молчаливо пошли домой.

Хозяин пансионата никогда не упоминал о том, сколько я ему должен, и мои друзья тоже не просили, чтобы я платил свою долю, когда мы заходили в кафе. Но мне было неприятно осознавать свою зависимость от других во всем.

Я спросил об этом Господа, но ответа не было. Из Америки больше денег не присылали, и не было причин верить, что они придут после такого долгого перерыва. А для меня было теоретически невозможно зарабатывать, так как я не являлся гражданином Венесуэлы.

Однако, как-то вечером я познакомился с Мигуэлем Ниэто, работавшим в министерстве здравоохранения в Каракасе.

- Чем ты занимаешься в Венесуэле? - спросил он, и объяснил, что ищет преподавателя английского языка для студентов, собиравшихся поступать в Гарвардскую школу тропической медицины.

- Не хочешь ли ты этим заняться? - спросил он. Хотел ли я?!

- Но, синьор Ниэто, меня предупредили, что работать в Венесуэле я не могу, это незаконно, - сказал я.

Он улыбнулся.

- С этим все в порядке. Мы заплатим тебе заранее. Если что-то случится, никакого контракта не будет. Мы просто будем считать, что работа окончена.

Он засунул мне в руку бумажку.

- Это плата за первый месяц. Завтра приходи ко мне в министерство здравоохранения.

Я отправился домой в таком состоянии, что был способен от счастья танцевать на улице. У меня была работа. Вскоре у меня будет достаточно денег, чтобы заплатить долги.

В 1961 году президент Кеннеди и президенты стран Южной Америки встретились в Пунта-дель Эсте, в Уругвае, для обсуждения отношений между США и Латинской Америкой. В университете это было время политической напряженности. Огромные кричащие плакаты на зданиях призывали к отказу от сотрудничества с Соединенными Штатами. Один плакат изображал Дядю Сэма в виде флейтиста, бросающего доллары южноамериканским президентам, которые самозабвенно шли за ним.

Приближалось время университетских выборов, а Люсио тяготел к платформе социал-радикалов. Он много работал в это время, сколачивая коалицию из социалистов всех видов. Часто он приходил домой уже под утро, и уходил до восхода солнца.

К этому времени я проникся симпатией к целям социалистически настроенных студентов. Я видел грубых туристов, разъезжающих в автобусах и шествующих по улицам. Я знал о неприличном поведении сотрудников американского посольства, и мне было стыдно за них. Студенты-коммунисты, по крайней мере, были озабочены судьбой своей страны, чего, казалось, нельзя было увидеть у иностранцев.

Коалиция Люсио победила на выборах в университете.

- Теперь ты увидишь, Ульсон, теперь ты действительно увидишь кое-что, - повторял он.

Вскоре он обнаружил, что победа на выборах является злейшим врагом любого реформатора. Через несколько месяцев его коалиция начала разваливаться. Немногие студенты были преданы ей так, как Люсио; начались перебранки и ссоры, борьба за власть и постоянные угрозы выйти из нее. В конце концов, Люсио был вынужден признать свое поражение. Однажды вечером он бросился на кровать, проклиная все на свете.

- Ульсон, почему все так происходит? Какими бы хорошими ни были твои планы, кто-нибудь их всегда разрушит.

В первый раз он спросил мое мнение по какому-либо вопросу. Я не знал, что ответить ему.

- Я знаю, как это бывает, Люсио, - медленно сказал я. - Каждый хочет, чтобы ты делал то, что нужно ему.

Он взглянул на меня со своей кровати.

- Откуда ты знаешь, как это бывает? - спросил он. -Разве ты был политическим лидером?

- Нет, - сказал я, - но, когда я впервые последовал за Иисусом, случилось то же самое. В особенности мой отец - он богатый банкир - хотел, чтобы я сделал карьеру, получил хорошую работу и все прочее, что он считал важным. А моя церковь хотела, чтобы я все делал так, как это принято делать.

- Но, Люсио, - сказал я, - только Иисус дал мне способность быть выше этого. Поэтому я здесь и хочу помочь индейцам. Ты думаешь, мой отец и мои друзья считают, что это имеет смысл? Они считают, что я сошел с ума! Они пытались отговорить меня. Но Иисус дал мне иной взгляд на вещи. Он может сделать это и для тебя. Он может дать тебе истинную перспективу в жизни.

- Нет, нет, нет, - сказал он. - Мы здесь пробовали с христианством. Ничего не получилось. Церковь считает, что все хорошо так, как есть. Они владеют такими обширными землями, такими большими богатствами, как никто в Венесуэле или во всей Южной Америке.

Мы проговорили до поздней ночи. Он знал все аргументы. Но он также знал, что в жизни должно быть что-то еще - чего человек не может достичь, что-то, что дает мир душе. Люсио ощутил это в моей жизни - такой мир, который не является просто апатией, но такой мир, который дал мне святую цель жизни и даже необыкновенную силу.

Через три дня он вбежал в комнату.

- Ульсон, - сказал он. - Это действительно помогает? Ты сказал правду?

- О чем?

- Об Иисусе. Ты мне не лгал?

- Нет, Люсио. Я не лгу тебе.

Он медленно сел и сложил руки.

- Хорошо, - сказал он, глядя в пол. - Хорошо, я сделаю это.

- Что сделаешь, Люсио?

Он взглянул на меня, его лицо было исполнено решительности.

- Я приму Иисуса. Я хочу, чтобы Он управлял моей жизнью.

Одиночество мучило меня. Часто я часами бродил по улицам, просто всматриваясь в лица людей и пытаясь вслушаться в их разговоры.

- Ты глупец, - говорил я себе. - Просто глупый, тоскующий по дому мальчик из Миннесоты.

Но мне не хотелось возвращаться в Штаты. Южная Америка пленила меня.

То, в чем я нуждался - это настоящий друг, тот, кто будет знать меня полностью, брат. Я не мог объяснить это словами, но внутри меня было такое желание. И почему-то я знал, что Люсио никогда не сможет быть для меня таким другом.

Я был недоволен и своим поступлением в университет. Приехал в Южную Америку, чтобы помочь индейцам, всем рассказывал об этом, но университет - не то место, где можно найти индейцев.

Мигуэль Ниэто, мой начальник из министерства здравоохранения, знал о моем интересе к индейцам и как-то пригласил меня к себе, чтобы поговорить об этом.

- Ты когда-нибудь слышал о племени мотилонов? -спросил он.

Наш разговор имел решающее значение для меня. Из него я понял, почему Бог направил меня в Южную Америку.

Ниэто рассказал мне, что цивилизованный мир впервые узнал о мотилонах только по их стрелам. Никто не знает ни слова на языке мотилонов, никто не приблизился к ним настолько, чтобы суметь рассказать об их образе жизни. Он рассказал, что мотилоны живут в диких джунглях на границе между Венесуэлой и Колумбией.

Только большие американские нефтяные компании, казалось, были заинтересованы в этих землях. Однако, каждый раз, когда работники компании вступали на земли мотилонов, в них выпускали стрелы. Очень многие были ранены стрелами мотилонов, многие убиты.

Лучше было бы забыть об этих мотилонах. Но я не мог. Жгучее, тревожное любопытство охватило меня. И не оставляло, какие бы аргументы против этого я не приводил себе.

В самом деле, что я могу сделать для горстки диких первобытных индейцев? - спрашивал я себя.

Но то, что я думал о своих возможностях, не имело значения. где-то в подсознании я почему-то был уверен, что Господь хочет, чтобы я шел к ним. Но я боялся, и поэтому пытался убедить себя не связываться с этим. Я забыл, как сурово Бог обходится с теми, кто не следует Его словам. Я потерял способность сосредотачиваться и делать что-нибудь, потому что постоянно думал о мотилонах.

Пусть так, но я не собирался идти!

Как-то я сидел в министерстве здравоохранения, ожидая нужного мне чиновника, и какой-то человек, проходя мимо, бросил в кресло около меня газету. Я взглянул на нее.

Мое внимание привлекло слово "мотилон". Я вгляделся. В статье было написано, что племя мотилонов охватила эпидемия кори. Работники нефтяной компании обнаружили более двадцати покинутых трупов в одном из жилищ индейцев. Описание гниющих тел было подробным и душераздирающим.

Внутри меня оборвалась какая-то струна. Против чего я борюсь? Зачем сопротивляюсь? Эти люди бедствуют. Я изучал тропическую медицину; я в состоянии им помочь.

Через неделю я уже ехал в автобусе в Мачикэс, городок у подножия Анд. Сюда было нелегко попасть: чтобы получить визу, мне пришлось дойти до президента страны. И было тяжело расставаться с друзьями-студентами. Они были уверены, что я свихнулся.

Но я все же чувствовал себя бодро. Автобус был переполнен не только людьми, но и всякой живностью. Большую часть трехдневного пути я ехал, держа на коленях большого поросенка. Однако мне было гораздо лучше, чем тогда, когда, оставив Каракас, я плыл вверх по Ориноко. Теперь я довольно сносно говорил по-испански и наслаждался беседой со своими попутчиками. Толстая, краснолицая супруга фермера, которая сидела рядом, слышала о мотилонах, и я выведывал у нее все, что она знала. Фермерша рассказала мне много красочных историй о людях, раненых их длинными тяжелыми стрелами.

- Не вздумайте приближаться к ним, - говорила она, грозя мне пухлым пальцем. - Они убьют вас.

То же самое я слышал от всех в Мачикэсе. Но я был уверен в себе и рад началу новых приключений. Я ясно вспомнил путешествие по Ориноко. Там индейцы были такими дружелюбными, такими гостеприимными. Индейцы - всегда индейцы, думал я. Прогулка по джунглям тоже не казалась мне очень трудной. В конце концов на Ориноко было то же самое.

У меня осталось достаточно денег, чтобы купить припасы, и я решил пойти сначала ненадолго - возможно, на неделю. Из Мачикэса до Анд можно было добраться только пешком, поэтому я приобрел мула, надежного в ходьбе, по словам человека, который мне его продал. В одно раннее утро мы вдвоем ступили на указанную мне тропу.

Идти по тропе было легко, она постепенно поднималась в Анды. Каждую секунду я ожидал, что встречу дружелюбного индейца-мотилона, который отведет меня в поселение.

Весь день я беспечно ехал по тропе, останавливался только, чтобы перекусить. Как только солнце начало опускаться и прекрасная зелень джунглей потемнела, я почувствовал усталость. Разочарованный тем, что не встретил ни одного индейца, и теперь придется провести ночь в джунглях, я подгонял мула, в надежде добраться до какой-нибудь индейской деревни.

Внезапно я остановился. Потерял тропу. Передо мной были только лианы и ползучие растения. Я возвратился по своим следам и отыскал тропу. Но не проехал и ста метров, как она вновь исчезла.

Я повернул обратно. Странно, что я два раза подряд поехал не туда. До этого у меня не было никаких хлопот с тропой. Наверное, это из-за надвигающихся сумерек.

Теперь тропа была еле заметной. Она превратилась в узкий, заросший путь между деревьями. Когда я снова нашел его, то стал пробираться более осторожно. Но не прошел и нескольких метров, как понял, что тропы больше нет!

Я обшарил все окрестности, таща упрямящегося и усталого мула сквозь кустарник и лианы. Никаких признаков тропы не было. Она пропала.

Я стоял и оглядывался по сторонам, сердце мое сильно билось. Вокруг ничего другого не было, кроме безмолвных темных деревьев и лиан. Все они были похожи друг на друга.

Я попытался вспомнить что-то с тех времен, когда был мальчиком-скаутом. Как бы скаут определил, где он находится? Я не мог сообразить.

Но я знал, что нужно делать. Подождать, пока не взойдет солнце и по нему определить направление.

Эта мысль принесла мне облегчение. Это было просто, только подождать до утра.

Но в каком направлении я двигался? Где Мачикэс? Мне казалось, что я шел на восток, но уверенности в этом не было.

Стало уже довольно темно. Я мог различать только силуэты деревьев. У меня не было с собой спального мешка. Я мог лечь прямо на землю, по крайней мере, здесь не холодно.

Привязав мула, я выбрал местечко и лег. Ворочаясь на земле, чтобы устроиться поудобнее, я наткнулся на шип, и он впился в мягкое место. Я поспешно сел.

Я чувствовал себя несчастным, разбитым и упавшим духом. Знаю ли я, что делаю?Джунгли, такие приятные днем, теперь казались полными опасностей. Я слышал быстрый шелест в зарослях. Странные завывания сотрясли воздух. Спать я не мог.

Я ждал восхода солнца. Казалось, что ночью время тянется дольше, чем обычно. Один раз, когда я уже был готов задремать, что-то приземлилось мне на лицо и мгновенно порхнуло в кустарник. Адреналин пульсировал у меня в венах. Я был далек от сна.

Постепенно я увидел, что темнота посерела, начало светать. Когда можно было уже различать цвета, я поднялся на ноги. Тело совсем одеревенело, во рту был какой-то ужасный привкус.

От обеда у меня осталась жестянка с сардинами и свеча, чтобы погреть их. При мысли о еде я почувствовал ужасный голод, я ничего не ел вчера вечером. Я лихорадочно рылся в своем мешке, пока не нашел банку.

Но я забыл взять консервный нож.

Достав свой нож, я стал вскрывать им жестянку. Нож сломался. Через маленькое отверстие, которое мне удалось проделать, я с жадностью высосал все оливковое масло. Мне нужно поесть! Я не могу идти без еды! Я могу умереть от голода.

Я попытался открыть банку о камень, но ничего хорошего из этого не вышло. В конце концов я закинул ее в заросли.

Прошел час. Я по-прежнему не мог ориентироваться. Я не имел и понятия о том, как найти тропу, по которой надо идти. Но возвращаться я не хотел.

Солнце поднялось над дальними горами. Я решил идти в их направлении. И отправился, таща за собой упирающегося мула. Теперь, когда не было пути, он еле плелся, постоянно путался в лианах и вьюнах. На некоторых кустах были длинные шипы, и несколько вонзились в мои руки и ноги. После того, как я их вытащил, уколотые места опухли, и меня начало лихорадить.

По мере того, как я взбирался все выше в горы, растительность становилась все скуднее, повсюду появились прекрасные голубые переливающиеся бабочки. Попугаи с огненнокрасным оперением пронзительно кричали, когда я проходил мимо. Воздух стал прохладнее. Мой голод исчез, но я чувствовал слабость. С самого начала моего путешествия меня атаковали насекомые. Все открытые части тела были покрыты красными точками укусов.

На следующую ночь мне удалось уснуть, хотя несколько раз я просыпался от кошмаров. Было холодно, а теплой одежды у меня не было. Когда я поднялся утром, первое, что я ощутил, была тошнота. Посмотрев на руки, я не узнал их. Они были распухшими, красными, избитыми как кусок сырого мяса.

- Почему, Господи? - спросил я. - Для чего я здесь? Но потом я отвязал своего мула и продолжал идти.

Холмы были слишком крутыми, чтобы ехать верхом, и я тащил мула за собой, спотыкаясь и почти теряя над собой контроль.

Потом, окинув взглядом глубокую долину, я увидел на противоположном склоне несколько хижин. Это была индейская деревня. На секунду я закрыл глаза.

Слава Богу! Я нашел мотилонов!

Я спустился в долину, затем медленно, с трудом, поднялся на другую сторону. Это заняло несколько часов. Я смотрел вперед, ожидая увидеть индейцев. Из-за того, что я не смотрел себе под ноги, я несколько раз спотыкался, падал.

Наконец я добрался до круга, образованного хижинами, и когда мне навстречу спустилось несколько людей, я испытал чувство глубокого облегчения.

- Я здесь! - закричал я, не заботясь о том, поймут меня или нет.

Около двадцати индейцев окружили меня, тараща глаза и тараторя что-то на своем языке. Я попытался говорить с ними на испанском. Никакой реакции. Я постарался произнести несколько фраз на языке индейцев, которые выучил на Ориноко. По-прежнему никакой реакции.

Все люди казались старыми и сморщенными. Они смотрели, тыкали в меня пальцами и смеялись. У большинства из них не хватало зубов. Когда они открывали рты, я видел их красные беззубые десны.

Мы пошли в селение. Там посмотреть на меня вышли дети и женщины. Из того, что я говорил, никто не понимал ни слова. Они даже не пытались вслушаться.

Я был уверен, что у них должен иметься вождь. Наверное, он и индейцы помоложе на охоте. Я все время поглядывал наверх, ожидая, что они придут. Но они не пришли, и я устал стоять в середине этого кружка улыбающихся дряхлых стариков, женщин и детей. Я по-прежнему чувствовал себя больным и у меня кружилась голова.

Как мне общаться с ними? Потом я вспомнил про маленькую деревянную флейту, которую взял с собой, чтобы скоротать время. Может быть, этим людям будет интересно послушать, как я играю.

Я достал флейту из своего мешка, сел и начал играть. Как только я сыграл несколько нот, почти все начали кивать головами в такт музыке. Когда я остановился, один старик поднес руки ко рту, делая вид, что играет, как будто хотел сказать мне, чтобы я продолжал. Я сыграл мелодию, которую выучил у индейцев на Ориноко. Неожиданно другой индеец достал флейту и воспроизвел на ней мой мотив. Я сыграл еще и он повторил. Вскоре мы играли эту мелодию вместе. Потом он заиграл другую мелодию, которую я никогда не слышал. Я копировал ее, ноту за нотой. К этому времени около нас, слушая музыку, стояла вся деревня.

Наша игра продолжалась. Я начал уставать, но никто не расходился. В конце концов в половине четвертого утра мы остановились.

В ту ночь шел сильный дождь. Без сна я лежал в хижине, которую мне указали, прислушиваясь к тяжелому дыханию мужчин около меня. По крайней мере, я в безопасном месте, с индейцами, которые кажутся дружелюбными.

На следующее утро по-прежнему не было никаких признаков появления вождя. Мне дали завтрак, состоящий из грубых вареных клубней и жидкости отвратительного вкуса. Я заставил себя съесть все это. Я был голоден настолько, что мог съесть что угодно.

Кажется, никто не ждал продолжения нашего концерта, они занялись своими делами и оставили меня в покое. Маленькие дети играли. Один старик сидел на солнце, прислонившись к хижине. Когда я посмотрел в его сторону, он улыбнулся. Я подошел к нему.

- Как дела? - спросил я по-английски. Он начал говорить что-то на своем языке, чего я и ждал. Я попытался имитировать то, что он сказал.

Он засмеялся, сказал еще что-то, и я попытался повторить за ним. Он снова засмеялся. Игра, казалось, увлекла его и мы продолжали ее в течение двух часов. Это была моя первая попытка понять другой язык, не имея никаких зацепок. Завороженный, я вскоре забыл про все остальное. Я уже начал различать отдельные звуки, и это вопрос времени, думал я, вскоре начну понимать значения некоторых слов.

Внезапно, без предупреждения, меня свалил удар в спину и я упал лицом вниз. Оглушенный, я лежал на земле. Надо мной стоял мужчина, пронзительно крича и завывая на высокой ноте, ударяя меня хлыстами, которые он держал в обеих руках. Белая пена выступила на его губах. Я попытался откатиться от него, но появились несколько молодых мужчин и заставили меня перекатиться обратно, тыкая в меня длинными острыми стрелами, которые они держали в руках.

Потом, по приказу этого мужчины, два воина подхватили меня и швырнули в хижину, в которой я провел ночь. Никто не подошел ко мне. Я лежал на полу, задыхаясь, объятый ужасом. На руках и ногах, там где прошелся хлыст, вспухали рубцы.

Стрела пронзила насквозь одну травяную стену хижины и вонзилась в другую. Потом стрелы полетели еще. Мужчины окружили хижину и сквозь стены стреляли в меня. Травяные стены замедляли полет, и стрелы не могли проткнуть мою кожу, но были достаточно тяжелы, чтобы оставлять страшные синяки и кровавые волдыри там, где ударились в меня. Через пятнадцадь минут я сжался на полу и закрыл лицо руками.

Индеец, который бил меня хлыстом, подошел к двери и что-то крикнул мне. К этому времени я понял, что он здесь главный. В руках он держал лук со стрелой, и был похож на безумца. Я прижался к земле, умоляя его по-английски:

- Пожалуйста, не надо. Не надо. Пожалуйста, не надо. Он отошел в сторону. Наступила тишина, и мной овладела надежда. Потом я услышал "фьюить", и очередная стрела ослепила меня болью. Стрелы продолжали лететь, и все казалось нереальным. Казалось, такое бывает только в кино.

В момент сильнейшего ужаса я осознал, что мне надо молиться.

- Господи, - сказал я. - Как долго это будет продолжаться? Неужели я должен пройти через это?

Я представил себе свое будущее, заполненное мучениями, неспособностью к общению и смертью.

Потом произошла странная вещь. Я ощутил, что меня как будто толкнули. Мне казалось, что я вижу Иисуса на кресте. Я зарыдал.

- О, Иисус, - плакал я, изумленный и напуганный. -Это то, что Тебе пришлось испытать. Мы, должно быть, казались Тебе такими же мерзкими, как эти индейцы мне. О, как бессмысленна могла быть наша ненависть.

Я лежал тихо.

- Господи, я дам Тебе все, что смогу. Я отдам Тебе мою силу, мою жизнь. Я буду мириться со всем, с любыми неприятностями. Я даже умру, если Ты позволишь мне рассказать мотилонам о Твоем Сыне.

Наверное, я молился так и раньше. Но сейчас я говорил всерьез. Полагая, что смерть близко, я должен был говорить всерьез.

Еще несколько стрел попало в меня, но я больше не боялся их. Через некоторое время вождя остановил какой-то старик. Позже я узнал, что вождь был пьян -состояние, в котором часто бывал и он и остальные индейцы племени.

Я снова вынул свою флейту и начал играть. Я оставил ее в этой хижине ночью. Ее мелодичный голос успокаивал и, казалось, боль в руках и ногах отступила. Вскоре кто-то снаружи стал играть вместе со мной.

Но вождь ясно дал мне понять, что мне нет места в этом поселке. Не было причины, по которой мне следовало оставаться. Я собрал свои вещи, погрузил на мула и собрался уйти обратно в Мачукэс.

Когда я уже был готов войти в джунгли за деревней, меня окликнул какой-то старик. Он жестами дал мне понять, чтобы я подождал, и исчез в одной из хижин. Выйдя из нее, он нес ребенка.

Я подошел к нему, чтобы осмотреть ребенка. Это был мальчик примерно четырех лет от роду, который выглядел очень больным. Некоторые из жителей деревни, видя, что я осматриваю мальчика, привели других детей, у которых, казалось, была та же болезнь. Вокруг меня образовалось кольцо озабоченных, печальных лиц.

У меня с собой был небольшой пузырек с антибиотиком, но я сомневался, можно ли его использовать. Прошло уже шесть месяцев после окончания срока годности. Однако мысль о том, что эти дети умрут, если не получат никакого лечения, убедила меня. Я достал лекарство и начал его распределять. На всех детей не хватало, и я дал всем по половине дозы. У меня не было никакой уверенности, что это поможет им, но это было все, что я мог сделать.

Я снял поклажу со своего мула и стал ждать результата, просил Господа исцелить этих детей, если лекарство окажется бессильным. Прошел день, и в их состоянии не произошло никаких изменений. Еще через день одному из детей стало лучше. Через несколько часов обнадеживающие признаки стали появляться у всех. Спустя неделю, дети уже все весело играли.

Вождь изменил свое отношение ко мне. Он увидел, что я хочу помочь его племени. Позже я узнал, что в тот день, когда он обнаружил меня в своей деревне, двое из его воинов были убиты белыми поселенцами, и у него были веские причины невзлюбить меня.

Мой визит затянулся. Я начал учить язык. Вскоре я понял, что это не мотилоны. Ни одно из описаний мотилонов не подходило к их культуре.

Эти индейцы называли себя юко. Я не смог увидеть мотилонов еще год. И там меня приняли еще хуже.

Я закончил навьючивать своего мула и обошел его кругом, проверяя, все ли ремни подпруги хорошо затянуты. Небольшая толпа юко наблюдала за мной. Я посмотрел на них в нерешительности. Должен ли я сделать что-либо еще, прежде чем сказать "до свидания"? Должен ли я пожать им руки, может обнять каждого? Юко бесстрастно взирали на меня, на их лицах не отражалось и намека на какие-либо чувства. Я поднял руку.

- До свидания, - сказал я. - К сожалению, я должен ехать.

- Лжец, - сказал я себе.

Я взобрался на мула и отправился в путь, обернувшись один раз, чтобы помахать им.

Я повернул мула на каменистую крутую тропу, ведущую из поселка. Мне сказали, что она выведет меня к цивилизации.

Ну, я сделал больше, чем достаточно для них. Я мог удовлетвориться этим. В конце концов, то, что начиналось, как недельный визит, продолжалось четыре месяца.

О, как было бы прекрасно вернуться в цивилизованный мир и поговорить с кем-нибудь, кто понимает по-английски! А еда? Мой рот наполнился слюной от одной мысли о кока-коле или котлетах. Пища юко была ужасной. День за днем одно и то же. Кукуруза и чича. Чича - это алкогольный напиток. Его изготавливали из жеваной кукурузы, которую выплевывали в бутыль из тыквы, и она бродила там. Вкус напитка полностью соответствовал его описанию.

Выл холодный туманный день. Вершины гор вокруг поселения скрылись за облаками. Я никогда не думал, что захочу обратно в теплые влажные джунгли. Но четыре месяца постоянной тряски от холода утомили меня.

- Глупо чувствовать себя виноватым, что уходишь, - думал я. Я был болен. Уже два месяца у меня шла кровь, была нужна медицинская помощь.

Мул продолжал тащиться дальше, унося меня от юко.

Скука стала моим злейшим врагом. Я бы лучше предпочел стрелы, впивающиеся мне в тело. По крайней мере, это быстро кончается. Но каждый день есть одну и ту же пищу, вдыхать постоянное зловоние, видеть тех же людей, с которыми не можешь найти взаимопонимания - это доконало меня. Было самое время уйти. Я сделал свое дело. Что из того, что никто из них не познал Христа. Я выучил их язык достаточно, чтобы рассказать им о Нем. Я сделал все, что мог.

Мул медленно вез меня вниз по склону, потом вверх по высокому гребню. Человек, который продал мне его, не обманул. Это было отличное животное. Если эта тропа действительно ведет из джунглей, как сказали мне индейцы, мы выберемся отсюда.

Внезапно мул взбрыкнул. Я попытался удержаться, но тщетно. Меня подбросило в воздух. Мои руки искали опору, но мула уже не было подо мной. Я тяжело упал на правое плечо и услышал, как он галопом несется через заросли.

Я медленно поднялся на ноги. При падении я вывихнул плечо, и оно болело. Вьюки развязались, и вещи рассыпались по тропе. Я был всего в часе езды от поселка, но мне очень не хотелось идти обратно. Я мог идти вперед пешком, надеясь дойти, но мне действительно нужен был этот мул, а он убежал обратно в поселок. Придется и мне пойти туда.

Обратно я шел долго, плечо сильно болело. Но еще неприятнее была мысль о том, что мне придется вернуться в это место, которое покинул. Мне как-то не хотелось снова видеть этих индейцев.

Когда я пришел в деревню, мои худшие опасения подтвердились. Индейцы увидели мула задолго до того, как я пришел и поняли, что произошло. Они вышли встретить меня, смеясь надо мной. Мул сбросил большого белого человека. Никто не помог мне нести тюк.

Я устал от ходьбы, мое плечо онемело, но я не собирался оставаться и быть осмеянным. Я оседлал мула, взвалил на него поклажу и снова ушел.

На этот раз дела обстояли получше. Было странно, что мул взбрыкнул и сбросил меня. Мулы обычно так не делают. А этот был в особенности послушен. Я ехал уже три часа и чувствовал себя гораздо лучше. Вскоре я доберусь до цивилизации.

Но тут мул встал, как вкопанный, и опустил голову. Я натянул повод, как мне было сказано. Но мул взбрыкнул и перебросил меня через голову. Я приземлился в холодную, грязную лужу. Однако, он не убежал, и я попытался поймать его. Мул попятился и лягнул меня, задев копытом руку и лицо. Изо рта у меня хлынула кровь, по шее стекая на одежду. Меня ослепила боль, хотелось лишиться сознания, но боль все нарастала, пока не превратилась в твердую стену, вставшую вокруг меня вибрирующей оболочкой.

Когда боль утихла настолько, что я опять мог видеть, мула не было. Чтобы остановить кровь, я зажал рот рукой. Я не мог идти обратно в деревню. Я должен был выйти из этих джунглей. Я уйду. Но не сейчас. Уже поздно. Придется провести ночь здесь и утром идти.

Этой ночью я дрожал от холода и спал только урывками. Одна сторона лица раздулась и стала бесформенной.

Утром я чувствовал себя ужасно и понял, что мне придется идти назад в деревню. Я хотел знать, что Бог пытался сказать мне через все это.

Юко меня не любили. Они, как и я, были рады, когда я ушел. Почему же не могу уйти? Почему Бог допустил, чтобы мул дважды сбросил меня?

Потом я вспомнил миссию и тот урок, который я извлек тогда. Меня отвергла миссия, но Бог не отверг. Теперь все это повторяется снова. Юко не хотели, чтобы я остался, но хотел Бог. И мне придется следовать Его воле.

В этот день ярко светило солнце. Меня лихорадило и шатало. Вскоре мне казалось, что еще немного, и солнце меня поджарит. Одежда задубела от грязи и высохшей крови. Голова, казалось, была пустой.

Я ковылял дальше. Добравшись до дна одной долины, я обнаружил ручей, на который я раньше не обратил внимания. Опустился около него и лег в прохладную воду, давая ей смочить одежду и кожу. Я пробыл так без движения около часа.

Когда я поднялся, был уже вечер. Я знал, что мне надо добраться до деревни засветло. Я настолько ослабел, что даже стоять мог с трудом. Несколько раз я падал и долго лежал, собираясь с силами, чтобы снова подняться. Когда до поселка было уже недалеко, я начал кричать:

- Помогите, пожалуйста, помогите!

Теперь я уже не боялся, что индейцы будут смеяться. Вдруг появились несколько юко. Вождь был с ними. Они не смеялись.

Вождь сам донес меня до деревни и помог позаботиться обо мне. Только через неделю я почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы встать. Когда я смог ходить, мне уже не хотелось уйти. Индейцы стали людьми в моих глазах. Они заботились обо мне, когда мне была нужна их помощь. Теперь я хотел остаться и посмотреть, не смогу ли я чем-нибудь помочь им.

Не то, чтобы стало легче. Жизнь здесь по-прежнему была тягостной. У меня была все та же дизентерия, и все так же по утрам шла кровь. Но я сделал успехи в изучении языка юко и уже вскоре мог удовлетворительно на нем говорить. Это здорово помогало. Чем больше я общался с ними, тем больше начинал понимать этих людей, а чем больше понимал их, тем больше хотел помочь. То, что раньше казалось невежеством или глупостью, на самом деле ими не было.

Это было уроком, вспоминать который мне необходимо было много раз: прежде, чем ты действительно узнаешь людей, не суди их.

Но мне все же хотелось попасть к мотилонам. Конечно, с эпидемией кори бороться было уже слишком поздно, но это не означало, что мне не надо идти туда. Постепенно это желание, которое до встречи с юко было таким сильным, снова завладело мной.

Я расспрашивал юко о племенах, живущих поблизости. У них в мозгу прочно засело одно племя, с которым юко враждовали. Они называли его "люди нефти". Это было так: земли мотилонов настолько богаты нефтью, что она в некоторых местах даже просачивается на поверхность. После этого и других описаний я вскоре был убежден, что "люди нефти" - мотилоны.

Я спросил юко, не отведут ли они меня к мотилонам. Их глаза широко открылись от ужаса.

- Нет, мы не ходим туда. Они убьют нас, - сказал один из них. Я настаивал.

- Хорошо, - сказал он, - на юге есть еще одно племя юко. Может быть, они отведут тебя. Можешь попытаться. В этот раз уход не был таким трудным. Бог действительно хотел, чтобы я ушел, даже если я не сделал ничего значительного. Ни один из юко не принял Христа. Я не смог внести никаких улучшений в их жизнь. Я даже не смог освоиться с их культурой. Я не закончил дела здесь, но чувствовал потребность быть с мотилонами, - потребность, которая могла исходить только от Бога.

Итак, я попрощался и ушел к другому племени, на юг. Я не собирался оставаться там надолго, но когда попытался говорить с одним из индейцев, то обнаружил, что я столкнулся с еще одной трудностью. Эти юко говорили на другом диалекте. Я их не понимал.

Но они были гостеприимны, взяли меня к себе и позволили мне спать и есть с ними. Через месяц я уже достаточно выучил их язык, чтобы попросить их отвести меня к мотилонам.

Они были в ужасе.

- О нет, мы и близко туда не подходим. Может быть, племя, которое живет к востоку отсюда, отведет тебя к ним.

Я начал ходить от племени к племени, пытаясь найти кого-нибудь, кто бы меня проводил. Иногда я подумывал, что стоит попробовать пойти туда одному, но я уже достаточно знал джунгли, чтобы снова не совершать этой ошибки.

В каждом племени был "кто-нибудь еще", кто может меня провести. Однажды я нашел нескольких индейцев, которые пошли со мной, но всего через день пребывания на тропе я сильно заболел и был вынужден вернуться. Сначала я подумал, что иду против воли Божией, и Он мне это показывает, как в случае с мулом, которого Он использовал, чтобы я вернулся. Но еще подумав, понял, что прав. Я иду к мотилонам не ради своего удобства или удовольствия. Я иду, потому что почувствовал призвание Божие. Я продолжал свои поиски.

Я отметил одного молодого индейца юко. Он был сильным воином, любителем посмеяться и хорошо провести время, с репутацией человека, который сделает все, что угодно, если от этого получит выгоду

У меня была одна вещь про запас. Юко любили яркие вещи, и первое племя, в котором я жил, было очаровано замками "молния". Одежда моя давно истрепалась, и я носил традиционное пончо племени юко. Но "молнию" от брюк я сохранил, и она лежала на самом дне моего мешка. После двух месяцев ожидания, я достал ее и привязал к куску веревки. Потом я отозвал этого парня в сторонку в джунгли и с таинственным видом вынул "молнию". Подняв ее на веревочке, я держал ее так, чтобы солнце осветило ее и она заблестела.

Он схватил ее, но я выдернул.

- Я дам тебе это, если отведешь меня к мотилонам, - сказал я.

Я видел, как он борется в душе. Каждый раз, когда он думал о том, что ему придется идти к мотилонам, он хмурился и отступал, но при взгляде на "молнию" ему еще сильнее хотелось ее получить.

В конце концов он пожал плечами.

- Конечно, почему бы и нет? Я схватил его за плечи.

- Великолепно! Завтра мы выходим? Он мрачно кивнул.

На следующий день мы всемером быстрым шагом двигались по тропе. Покинули деревню, когда солнце только что взошло над горами, и воздух был свеж и прохладен.

Мы почти не разговаривали. Спешили весь день, шагая по едва заметным тропам на гребнях гор, без обсуждений выбирали правильную дорогу на перепутьях. На следующее утро мы поднялись еще до восхода солнца.

Эта изнурительная гонка продолжалась шесть дней. Постепенно ландшафт и климат изменились. Редкие деревья высокогорья Анд сменились высокими, близко-стоящими деревьями тропических джунглей. С деревьев свисали лианы, некоторые толщиной с канат. Даже звуки стали другими. Пронзительно кричали попугаи. Иногда, перелетая с ветки на ветку, подальше от нас, взвизгивала обезьяна.

Каждый день, когда мы наконец-то останавливались, я без сил валился на землю. Все труднее становилось подниматься по утрам до рассвета. Юко, казалось, были неутомимы. Жара раздражала их и пот струился по их лицам, но шага они не замедляли.

Мы шли по направлению к гряде, где начинаются земли мотилонов, и с которой, как мне объяснили, можно увидеть их жилье, и там меня оставят на произвол судьбы. По мере того, как мы приближались к цели, юко становились все более молчаливыми. Как-то я сделал замечание о красивом оперении попугая, которого я увидел, но тут же почувствовал руку, закрывающую мне рот. Это был один из юко. Он не улыбался. Только убедившись, что я не собираюсь больше ничего говорить, он убрал руку.

Нам больше не нужно было карабкаться по Андам. Здесь были только небольшие утесы и хребты. Деревья стояли настолько плотно, что мы почти не видели неба. Реки доставляли нам неприятности. Часто земля по берегам была болотистой и требовались часы, чтобы найти безопасную дорогу на другой берег. На седьмой день, встав, мы отправились в путь, не сказав ни слова. Я понял, что мы недалеко от нужной гряды и, несмотря на у сталось, это придало больше энергии моим шагам.

Это было то, для чего я пришел в джунгли. Скоро я увижу первого мотилона.

Внезапно все юко остановились и подняли головы, как будто принюхиваясь. Они стояли как изваяния. Я не слышал ни звука, но тоже стоял неподвижно, слыша, как часто и громко дышу - слишком громко, подумалось мне. Больше я ничего не слышал.

Потом, в едином порыве, все юко бросились бежать туда, откуда мы пришли. На мгновение, ошеломленный, я остался стоять, потом неуклюже побежал за ними, удивляясь, зачем бегу. Со всего разбега я наткнулся на лианы, споткнулся и упал лицом вниз, выпутался и снова в них запутался. Потом сильная боль пронзила бедро, и мое тело обмякло. Я упал.

Казалось, что все происходит замедленно - даже дышу я тяжело и жадно. Посмотрел на бедро. Из него торчала длинная стрела, и место вокруг нее было ярко-красным от крови, моей крови, стека