Владимир МарцинковскийЗаписки верующегоИз истории религиозного движения в Советской России (1917-1923)ОглавлениеОт издательства "Посох"Владимир Филимонович Марцинковский Из моего религиозного опыта Предисловие Среди народа В начале революции "Октябрь" Церковный собор (мои "православные" искания) Духовный развал Религиозная жажда У анархистов Страда революции Дети улицы Лекции против атеизма Возвращение в Москву Лекции в Богородске и Подпольске Вопрос о военной службе Суд над церковниками Антирелигиозные лекции Луначарского и др. Церковный вопрос: беседа с патриархом Тихоном Опять в Самаре Лекции в Московском университете В московской чрезвычайке Тюремный подотдел ВЧК Проповедь Евангелия в тюрьме Чеки Перевод в Таганскую тюрьму Внешние условия тюремной жизни Мое настроение Три опоры Утренний звон О. Георгий Лекция о красоте Тюремные нравы (воры, их этика) Жажда свободы Православная церковь Пасха в тюрьме Сектанты Проповедь Евангелия в тюрьме Смертники Сношения с волей Допрос Освобождение Мои лекции после тюрьмы О евангельском движении В русской деревне В Кремле В Петрограде Опять в Москве Лекции в Петровско-Разумовской Академии К вопросу о русском вероисповедании Одесса В Московском ГПУ Высылка за границу Последние дни в Москве Живая церковь Помощь чехов Прощай, Москва! За границей Тайна победы Послесловие Вся Россия лишь страданье,
Ветра стон в ветвях берез. Но из крови и рыданья Вырастает ожиданье Царства Твоего, Христос! (С. Соловьев.)
От издательства "Посох"Наше время в какой-то мере можно назвать революционным. Мы вновь перед выбором: каким идеалам следовать, каким путем идти? Или попытаться реставрировать дореволюционное прошлое? А может быть, истоки наших сегодняшних болезней как раз и коренятся в том самом прошлом, и сегодня в новых условиях нам предстоит найти новые пути? Но так или иначе необходим анализ своей истории. В противном случае мы вновь и вновь будем оказываться во власти прошлых, неосознанных и неисповеданных грехов своей нации. Книга В. Ф. Марцинковского позволяет оказаться в гуще тех смутных событий, которые надолго определили ход истории нашей Родины. И пусть Господь поможет нам иметь ясный духовный взор, чтобы через свое прошлое мы могли осознать свое настоящее.
Владимир Филимонович Марцинковский(Краткий биографический очерк)В. Ф. Марцинковский родился в 1884 году в селе Дермань, на Волыни, в юго-западной части России. Окончил гимназию с отличием (получил серебряную медаль) и поступил на историко-филологический факультет университета в Санкт-Петербурге, который и окончил также с отличием.
В годы студенчества с ним произошло событие, которое дало совсем другое направление его жизни: в 1904 году он встретился со Христом Иисусом. Человеком, которого Господь для этого употребил, был известный руководитель Христианского студенческого движения барон Павел Николаевич Николаи (подробнее об этом событии см. прилагаемый очерк "Из моего религиозного опыта").
По окончании университета наступили годы плодоносной деятельности: как преподавателя гимназии, основателя и руководителя студенческих кружков по изучению Библии и литературы, так и простого книгоноши, евангелиста, учителя воскресной школы и т. д. Он устраивал лекции на фабриках и заводах, посещал тюрьмы и распространял Слово Божие "вовремя и не вовремя".
В 1913 году П. Н. Николаи пригласил его посвятить всю жизнь работе среди студенчества. Марцинковский внял его призыву, и почтенную должность государственного служащего с обеспеченной пенсией переменил на служение секретаря Христианского студенческого движения, материальное обеспечение которого стояло только на вере.
С тех пор он посещал университеты Петербурга, Москвы, Киева, Одессы, Самары и других городов в качестве лектора, и везде организовывал группы любителей изучения Слова Божия, и эти нежные насаждения он поддерживал и оберегал даже во время бурь и тревог первой мировой войны и в годы революции. В 1919 году университет в городе Самаре пригласил его занять должность профессора на кафедре этики.
В годы революции Христианское студенческое движение устраивало публичные лекции по всей стране, на которых в большинстве случаев выступал В. Ф. Марцинковский. Большие плакаты, развешенные на улицах городов, местечек и сел, привлекали тысячи людей, которые охотно заполняли аудитории, залы и молитвенные дома.
Вот некоторые из многообразных и плодотворных видов его деятельности в тот период: лекции, литературная работа, встречи и диспуты с выдающимися деятелями антирелигиозного движения (Луначарским и др.), отсиживание коротких и продолжительных сроков в тюрьме.
Каждый раз по выходе на свободу он бесстрашно продолжал читать лекции о единственном пути к счастью, т. е. о вере в спасающую силу Господа Иисуса Христа. Хотя власти признали его "аполитичным", все же в 1923 году он был изгнан из СССР и поселился в Праге.
Когда Марцинковского изгоняли из России на три года, ему говорили, что после этого времени даже слово "Бог" более не будет встречаться в русской литературе... С тех пор прошли десятилетия, но имя Бога не исчезло со страниц книг, и тем более живо оно в сердцах людей.
После изгнания Владимир Филимонович продолжал свою деятельность, читал лекции в университетах и церквах Европы, писал книги, проверял переводы Библии на украинский и русский языки.
- Мой адрес - это купе третьего класса для некурящих, - говаривал он.
- Почему третьего?
- Потому, что нет четвертого класса, - отвечал он.
В 1930 году Господь привел его в Палестину, и его глубокая заинтересованность израильским народом нашла полное удовлетворение. В Палестине он женился на дочери американского археолога Готлиба Шумахера, который в 1903 г. откопал Мегиддо (Армагеддон, Откр. 16:16) - место последней великой битвы, упомянутой в Библии. Марцинковский с супругой поселились на горе Кармель. Когда образовалось государство Израиль, он принял гражданство.
Живя в Палестине, он проповедовал Евангелие как евреям, так и арабам, и многие годы был руководителем общины в городе Хайфа. Малые евангельские общины в разных местах Израиля являются доказательством, что эти два народа (евреи и арабы) могут жить мирно и счастливо вместе, сидеть в братском общении у стола Господня.
Одна сестра из Германии подарила ему магнитофон, и с тех пор профессор Марцинковский имел возможность передавать евангельскую весть через радиостанцию в Монте-Карло, что было великим наслаждением для его сердца. Таким способом он мог достигать любимый им русский народ.
9 сентября 1971 года верный служитель Божий отозван к высшему служению. Болезнь была непродолжительной, но тяжелой, ему только что исполнилось 87 лет.
"И разумные будут сиять, как светила на тверди, и обратившие многих к правде - как звезды, во веки, навсегда" (Дан. 12:3).
Из моего религиозного опытаЭто было в 1903 году. В долгий зимний вечер я сижу в своей крошечной студенческой комнате, в Галерной гавани, в Петербурге.
На столе тускло горит лампочка с самодельным абажуром. Тускло на душе. Тогда я читал уже Евангелие, хотя видел в нем лишь нравственные идеи, а жизнь была так далека от них, не было сил жить.
Как студент я работал усердно, но тяжелые мысли о бесцельности, а главное о собственном нравственном бессилии - наводили не раз печальные думы. И так сижу и размышляю.
Вдруг стучат в дверь. Входит горняк - мой товарищ по гимназии, А. Ш. Разговорились.
- Слушай... Тут есть новый студенческий кружок, христианский... пойдешь?
- В чем дело - какой кружок?
- Проповедуют живое христианство... Каждый должен быть возрожденным духовно. И эти возрожденные христиане объединяются во всем мире. Пойдем туда, очень интересно.
В ближайшее воскресенье мы пошли вместе. Это было далеко от меня, за час ходьбы. Входим. Собрание еще не начиналось. Студенты пьют чай, некоторые стоя. Иные ведут горячий спор. Есть универсанты, большинство путейцы, технологи, политехники. Раздается хлопанье в ладоши: приглашают кончать чай.
Переходим в соседнюю комнату. Она очень уютная. По стенам гравюры с изображением парусных и весельных судов (хозяин в молодости увлекался морским спортом), полки с книгами.
Студенты - человек 30 - садятся в кружок. Посредине руководитель - Павел Николаевич, лет сорока, среднего роста, худощавый, гладко выбритый с бакенбардами. Лицо такое простое и близкое.
Встает.
- Начнемте краткой молитвой, друзья. - Все поднимаются с мест.
Я в первый раз слышу такую простую, свободную молитву к Богу, чтобы Он нас всех благословил и просветил словом Своим. Я почувствовал не формальную молитву по обязанности, а что-то такое естественное, как дыхание, и в то же время я ощутил как бы чье-то невидимое присутствие.
Садимся. После краткого вступления он читает притчу о блудном сыне. Читает так задушевно, объясняет так жизненно, проникновенно, так по-новому, и я (как, наверно, и все) чувствую, что речь идет обо мне, о каждом из нас. Это я блуждаю вдали от Отца, питаюсь рожками, умираю от голода.
Самое главное - впервые я почувствовал в Евангелии новую сторону. До сих пор оно представлялось мне суровым идеальным учением о долге, которого я не могу выполнить. "Ты должен, ты должен"... А теперь откуда-то из глубины звучал ласковый ободряющий голос Отчий: "ты можешь... Приди таким, как есть... Я дам тебе белую одежду и перстень, сверкающий красотою... Я возлюбил тебя... ради тебя Я пришел..."
Как будто распахнулась дверь из тьмы и холода в высокий зал, где радостно и светло. Столько тепла и света пролилось сразу в мой одинокий, угрюмый мир, душа дрогнула, затрепетала. И я мог бы сказать, что уже тогда повернулся к христианству; по крайней мере, решил ходить в кружок.
И когда он кончил, то, заметив во мне новое лицо, подошел так дружески, приветливо сказал несколько слов, просил запросто заходить, если есть какие-нибудь затруднения.
Я шел домой переполненный новыми мыслями, надеждами. Так я познакомился с Павлом Николаевичем, основателем Русского студенческого христианского движения. Биографии его я сейчас не собираюсь писать - это дело будущего, когда будет собрано достаточно материала. Эта биография нужна...
С его личностью связана самая лучшая сторона моего студенчества, самое важное решение в моей жизни, самое радостное, чем я живу до сих пор.
Он был способен толкнуть на важные шаги. Больше всего он, конечно, привлекал нас своим душевным обликом. В народе его называли "святым человеком". Но специфической "святости" не было в его лице. Ни елейности, ни благочестивой фразы, ни поучительного тона...
Быть, а не казаться, вот что звучало в его поступках, в искреннем слове, в простых манерах. Он просто говорил о возвышенном, также искренне шутил со студентами, с детским смехом бросался сосновыми шишками в лесу в перерывах конференции. Удивительное сочетание, которое может создать только Христос в своей школе: кротость такая, что я никогда не видал его раздраженным, но вместе с тем твердость, которая стояла, как финляндский гранит, против всех запрещений со стороны представителей власти.
Молчание - единственный ответ на клеветы, который позволяло ему его благородство. И это был не только гранит, который стоит на своем, но боец, рыцарь, который отважно бросает перчатку пороку, неверию, мещанству.
- Мы - движение не оборонительное, но наступательное! - вот лозунг, который он с зажигательной силой бросал в русское студенчество, жаждущее действия и движения.
- Каждый христианин - миссионер.
- Если не идем вперед - идем назад.
- Если не рост - то тление.
- Стоячая вода портится, - таковы его любимые афоризмы.
Горячая, вечно-юношеская вера двигала его среди всех трудностей, влекла его из города в город, из Петербурга в Москву, Киев, Юрьев.
Он был душою нашего движения. Этим движением был он сам, бесшумным, тихим, какое бывает в хорошем механизме. Мы согласны с нашими братьями на Западе, что он "отец" нашего движения, потому что он отдал ему свою жизнь, и многие из нас, посвятившие себя работе в этом направлении, получили толчок от него.
И вместе с тем его преданность не была фанатизмом, потому что это была преданность не своей излюбленной идее, хотя бы и о Боге, но преданность Богу, Который есть Жизнь, Мудрость, Дух Которого дышит, где хочет. Поэтому он был так искренне интерконфессионален, т. е. умел чувствовать, или, как говорят эстетики, вчувствовать, принять в свое чувство чужой обряд, чужое толкование.
Правду сказано, что слог - это человек.
Павел Николаевич был выдающимся проповедником, притом, что так редко бывает, проповедником и для интеллигенции, для студенчества. Он был незаурядный стилист. Он владел простым, ясным стилем Библии; его библейские этюды "Моисей", "Иаков", "Закхей", "Самарянка" и др. - представляют незабываемые, классические примеры религиозной речи, где нет лишних слов, нет пряностей, все ясно, сжато, выразительно. Это потому, что говорил он лишь о том, что для него было ясно, как утро. Потому что в душе у него было ясно.
К тому же он обладал недюжинным умом, утонченным благодаря юридическому образованию, знанию языков (он говорил свободно на английском, французском, немецком, шведском, финском), обогативших его словарь, оттачивавших его мысль тонким выражением.
Глубокое знание Библии и соответственной литературы и многолетний опыт ведения кружков для изучения Евангелия дали ему возможность составить образцовое, единственное на русском языке, пригодное для групповых студенческих занятий - "Пособие к изучению Евангелия от Марка".
При всем том слово его было согрето личным переживанием, кротким благоговением и сочувствием ищущим, томящимся душам. И это раскрывало глубину внимания. Без утомления, ловя каждое слово, мы могли слушать его долго, хотя, впрочем, он никогда не злоупотреблял временем.
Не будучи формалистом или педантом, он, однако, имел в себе столь недостающую нам черту: аккуратность, точность, бережное отношение к чужому времени, черту, которой мы не стыдимся пренебрегать, якобы в силу широкой натуры.
Особенно притягивала к нему способность общения: не светское искусство с каждым завести беседу, но тайна проникновения в душу, так что вы могли исповедать ему заветные думы, молиться вместе с ним.
Это и есть те люди, без которых, по словам Достоевского, "человеку некуда пойти". И это давало ему возможность так интимно внимательно вести так называемую "личную работу", которая составляет душу христианской работы вообще.
Расскажу, что я сам испытал через Павла Николаевича.
Заметив во мне возрастающий интерес к духовным вопросам, он приглашает меня для личной беседы, и вдруг так просто, естественно спрашивает:
- Вы веруете, что Иисус есть Сын Божий?
- К этому вопросу я отношусь безразлично... Скорее, я считаю Его великим человеком.
- Считаете ли вы себя грешным?
- Да.
- Верите ли, что Христос умер за ваши грехи и что они вам прощены?
- Сомневаюсь в этом.
- Верите ли, что это возможно?
- Едва ли...
Я помню, что в это время я подумал не о силе любви Христа, а о величине сознаваемых мною грехов. Но нужду в прощении грехов, в освобождении от гнетущей вины я остро чувствовал и сказал это тогда же.
Эта беседа заставила меня больше лично вникать в Евангелие, применяя его к себе. Но сомнение жило еще долго.
Весной 1904 года я перешел на третий курс историко-филологического факультета. Тогда же произошло то большое в моей внутренней жизни, на чем я стою и сегодня.
В мае Павел Николаевич устроил небольшую экскурсию в Финляндию, как бы в виде небольшой конференции. Участвовало 25 студентов. Там, в Келломяки, на берегу Финского залива, в сосновом лесу мы пели духовные песни, молились, слушали Евангелие. В моей душе шла борьба - радостные ощущения сменялись мрачными сомнениями. Гуляя по аллее парка в таком раздумье, встречаю П. Н.
- Ну скажите, мой друг, к какому итогу пришли вы в конце года?
- Да я все там же... Иной раз, кажется, ни во что не верю.
- Скажите, - произнес он вдруг как-то решительно, твердо, - согласны ли вы обратиться к Богу? Ведь Христос обещал: "Приходящего ко Мне не изгоню вон".
- Но как, как обратиться при всех сомнениях? Я даже не уверен, существовал ли Христос исторически.
- Сомнения не мешают... Если Он есть и призывает вас, согласны ли вы следовать Ему? Давайте лучше обратимся прямо к Нему, чем отдаваться сомнениям и вечному самоанализу.
И тогда мы молились вместе. Я чувствовал, что настал момент единственный, который никогда не повторится: теперь или никогда! Я обратился вслух к Отцу во имя Сына, исповедуя свою нужду в Спасителе, выражая желание следовать за Ним, с Его помощью.
Это была краткая, детская, простая молитва. Я не помню ее слов. Помню тишину кругом. Молчание сосен вверху; а вдали тихо сверкало море, расстилаясь блестящей гладью до горизонта. Глубокая, неизъяснимая тишина вечности, непередаваемой радости наполнила душу.
- И теперь, - сказал он, ободряя меня, - будьте только верны своему решению и идите наперекор пустым сомнениям.
На душе было ясно. Я объявил с тех пор борьбу во имя Христа и себе, и пороку, и лукавым сомнениям.
Было так радостно, как никогда: ни раньше, ни позже. Тогда я ощутил значение слов: "Горы и холмы будут петь перед вами песнь, и все дерева в поле рукоплескать вам" (Ис. 55:12). Все стало ощущаться по-новому. В груди что-то пело и рвалось навстречу людям. Христос - живой, спасающий, меня возлюбивший - стал реальностью.
Ликование не смолкало в душе и тогда, когда я через несколько дней ехал в вагоне домой на каникулы: радостно было засвидетельствовать и домашним, и товарищам: "Я нашел Христа, и в Нем ту нравственную силу для борьбы с грехом, которой напрасно всюду искал".
Павел Николаевич провел меня через порог веры. Он был способен толкнуть меня на этот шаг обращения (и не меня одного) потому, что и сам он в свое время пережил это, и потому, что ради обращения русских студентов ко Христу он отдал себя, свою жизнь, средства, пожертвовал карьерой (оставив службу в Государственном Совете).
В мае 1907 года П. Н. опять собрал группу своего кружка, и мы поехали вверх по Неве, к Шлиссельбургу. Высадились на одной из пристаней пустынного берега. Тогда я окончил курс и уезжал в провинцию для самостоятельной жизни и работы в качестве учителя гимназии. Он читал нам, как напутствие на лето, шестую главу Второго послания к Коринфянам: "Пойдем с оружием правды в правой и левой руке". В письме из Гродно я благодарил его за все: писал, что вот теперь выхожу в открытое море из гавани, но не боюсь, а с радостью плыву навстречу жизни, потому что плыву не один.
Прошло шесть лет моей службы в провинции. П. Н. приглашает меня оставить деятельность учителя в гимназии и посвятить себя студенческому движению. Едва ли бы я решился оставить привычную, любимую и хорошо обставленную работу, если бы не убежденный призыв П. Н. Надо оставить город, в котором прожил семнадцать лет, и вместе с родными переехать в Москву для работы в студенческом кружке. Одна знакомая убеждала окружающих, что я "тронулся", а дядя назвал меня неизлечимым, безнадежным.
Все затруднения будущего на новом пути П. Н. предлагал решить верою и дал мне девиз: "Око Мое над тобою" (Пс. 31:8).
И я, после долгого размышления, решился (это было в 1913 г.). Повторяю, П. Н. способен был двигать других на решительные шаги по пути веры. Почему? Потому что двигался непрерывно сам, как бы соткан был из одного решения, был цельной личностью.
Как П. Н. на деле входил во все нужды студентов, это могут рассказать многие из нас, даже из тех, кто не вступал в кружок.
Помню, как я в 1905 году жил на Васильевском острове, на 11 линии, в плохенькой комнате в квартире рабочего, с угловыми жильцами. Я болел малярией. Со мною жил еще студент Щ., наживший переутомление. Жили мы дружно, хотя и впроголодь.
И вот в один прекрасный день подъезжает экипаж к нашей квартире, нас водворяют в него и везут на квартиру П. Н.; там нас окружили уходом, питанием, лечением. Поэтому и на себе П. Н. испытывал удивительную охрану и любовь Божию.
Вот случай уже в начале переворота. В Петрограде случайной жертвой толпы стал его родственник Ш.; П. Н., ничего не подозревая, шел его навестить. Узнав об убийстве Ш., он бросился к жене убитого (своей сестре). Он входит в дом с черной лестницы. Его задерживают.
- А, и этот из них, постерегите его! - сказал некто в черном, отдавая его двум солдатам.
П. Н. закрыл лицо руками и был, как он сам рассказывал, как бы в забытьи. Потом вдруг пошел от конвойных, спустился с лестницы, прошел весь двор на виду у них и скрылся в ворота.
Другой раз, когда в Выборге был погром против офицерства и вообще русского населения, а особенно состоятельных лиц, толпа прибыла в Монрепо, где П. Н. тогда жил, определенно ища его, как владельца имения. Тут один солдат в толпе, поняв кого ищут, загородил дорогу собою и сказал:
- Вы ищете П. Н. Николаи, я не дам вам тронуть его. Это ангел, а не человек. Он спас семью мою от голода.
Эти слова подействовали на толпу, и она удалилась. Уважение местного финляндского населения к нему было огромно, как к человеку справедливому, отзывчивому и стойкому в защите интересов родной Финляндии.
Последний раз мы виделись в январе 1918 года в Выборге. Он пригласил меня прочесть лекцию для выборгской молодежи. До лекции он свез меня в Монрепо, и здесь мы беседовали о ближайших перспективах русского студенческого движения. Он радовался вступлению новых членов, намечал работу для некоторых из нас. Он присутствовал затем на лекции, но в перерыве попрощался со мною, так как ему предстояла собственная лекция в местной шведской школе. И больше с тех пор я не видел его, хотя мысленно видел часто, как вижу и сейчас...
Он умер от последствий паратифа в октябре 1919 года в Монрепо, в последние часы не приходя в сознание.
Его похоронили там же, на живописном скалистом острове. Вверху, на башне, над могильным склепом, Эолова арфа издает грустные гармонические звуки при каждом вздохе ветерка. Поодаль оттуда мы собирались некогда дружной студенческой семьей на нескольких съездах.
Там же, где его могила, там и колыбель Русского студенческого христианского движения. Вот "домик в лесу" - где в горячих молитвах многие из нас исповедовали Богу свои заветные решения на заре юности.
В парке Монрепо, на самом берегу залива, под высокими нависшими скалами, поросшими мхом и осененными соснами, стоит белый мрамор - это Вейнемейнен, седой певец из финской поэмы "Калевала". Он поет вдохновенную песню в честь витязей духа, в честь того, кто жизнь отдает во имя добра за людей. Он поет славу павшим героям и зовет все новых бойцов в ряды великой Божьей рати.
Москва, январь 1922 г.
ПредисловиеВ Боге восхвалю я слово Его.
Пс. 55:11
Во время великой русской революции, когда разгорелась борьба против религии в России, я испытал в связи со своей религиозной работой некоторые своеобразные трудности и, между прочим, был заключен в тюрьму в результате открытого свидетельства против атеизма, во имя Евангелия Иисуса Христа - и пробыл за тюремной решеткой семь месяцев и десять дней.
Цель моего рассказа не состоит в том, чтобы кого-либо порицать или возбуждать какие-либо политические чувства.
Равно я не хотел бы кого-либо хвалить. - "Хвалящийся, хвались Господом". Я и хочу прославить Его, Царя царствующих и Господа господствующих: Ему дана всякая власть на небе и на земле. Он имеет ключи не только от тюрем, но и от ада и смерти. Его дух позволяет рабам Его не только не подчиняться среде и обстоятельствам, но и господствовать над ними.
Своим рассказом я хотел бы также дать картину из жизни нашего русского религиозного движения и показать, через какие этапы оно проходит.
Я выступаю публично с докладами и лекциями по вопросам этики и религии, в духе Евангелия, уже много лет - еще с тех пор, как в 1904 году, будучи студентом, я обратился ко Христу и нашел в Нем своего Спасителя и Господа. По окончании историко-филологического факультета С.-Петербургского Университета я стремился проводить свои убеждения на почве педагогии, будучи учителем гимназии (1907-1913).
С 1913 г. я, согласно приглашению П. Н. Николаи, посвятил себя работе в Христианском Студенческом Движении в России и выступал с лекциями соответственного содержания в Университете и других высших учебных заведениях Москвы, Петрограда, Киева, Одессы, Самары - при чем обычно устраивал после этих лекций свободный обмен мнений.
С начала революции моя лекционная деятельность не изменилась в своем содержании и не сократилась в объеме, - наоборот, она еще более возросла вместе с увеличением интереса к вопросам христианства, как среди интеллигенции, так и среди народа вообще.
Эта духовная работа в дни антирелигиозных выступлений естественно привела к различным трудностям. Их то я и хочу описать, попутно касаясь также и крупных событий, имевших значение в духовной жизни России и бывших предметом, - моих непосредственных переживаний и наблюдений. Рассказ мой неизбежно будет несколько односторонен, ибо я - лишь капля в безмерном русском море. Но тот, у кого острое чутье, по вкусу и запаху капли может составить себе представление о характере безбрежной русской стихии.
Среди народаСвои лекции я читал не только для студенчества и интеллигенции вообще, но также для рабочих и крестьян.
Работа в деревнях, "хождение в народ", привлекали меня еще со времени студенчества. Уже с 1906 года я ходил в летнее время, а иногда и зимой, во время рождественских каникул, по деревням, фабрикам и заводам в одежде простолюдина в качестве книгоноши Св. Писания с кожаной сумкой через плечо. Одним летом я странствовал в течение двадцати дней по берегам Волги (пользуясь бесплатным сквозным билетом О-ва "Кавказ и Меркурий"); я возил за собой на пароходе большой ящик св. книг и, прибыв к известному пункту, оставлял его на пристани - забирая с собой в пешеходное путешествие по окрестным деревням нужное количество экземпляров.
Часто приходилось читать народу из Евангелия, беседовать, отвечать на вопросы. В своем родном селе я устраивал во время каникул такие открытые собрания у плетня: сначала читал и объяснял какой-либо отрывок из Св. Писания, затем прочитывал в качестве дополнительной иллюстрации подходящий небольшой рассказ из русской художественной литературы.
Новая эпоха русской жизни породила множество вопросов в деревне, - а с ними и желание разрешить их в свете Божьей Правды. Когда же в деревню стала проникать атеистическая пропаганда, интерес к религиозным беседам возрос до крайней степени.
Одну из таких религиозных лекций я сейчас опишу.
В начале 1918 года в большом селе Тверской губернии была назначена моя лекция на тему "Евангелие и свобода". Ее основное содержание было посвящено этическим вопросам, вызванным новым строем жизни. - Революция строя и форм требует революции духа. Свобода может привести к анархии и произволу, если она дана человеку, носящему в душе эгоистические навыки и низшие инстинкты. Гражданской свободой может разумно пользоваться лишь человек, нравственно обновленный: он должен иметь новые желания, новые навыки, новые благородные понятия о личности, о собственности, о долге и общественном благе. Только Евангелие раскрывает в совершенном смысле эти возвышенные идеи, и только Христос делает человека способным их осуществлять, возрождая его к новой жизни.
Таковы были основные тезисы моего доклада.
Лекция должна была сопровождаться музыкальными иллюстрациями, - а именно, пением духовных стихов в художественном исполнении N., окончившей Московскую Консерваторию. В программу входили также световые картины.
Заблаговременно было сделано объявление в окрестных деревнях. В назначенный день мужички потянулись в село X. на подводах и пешком. Местом собрания служило просторное помещение (человек на 400) во втором этаже народной чайной. К вечеру, когда стало смеркаться, зал был наполнен. Все стояли вплотную. Но народ все прибывал. Уже была запружена лестница. Народ толпился также внизу. В зал втиснулось, по словам хозяина, человек до тысячи. Передо мной была сплошная масса человеческих голов - стоял пар от духоты, доносился гомон снизу. Следовало допустить в зал лишь половину прибывших слушателей. Мой друг (ныне покойный) Николай Л. стоял внизу, наблюдая за порядком. Человек он был мало практичный и только радовался в детской простоте тому, как народ валом валит, чтобы послушать слово о Боге. Он только поглаживал свою черную бородку и ласково говорил: "ступайте, родные: всем места хватит".
Собрание было открыто пением. Звонкое, чистое сопрано певицы приковало внимание толпы. Она пела известный духовный стих:
I.Стучася у двери твоей Я стою, - II.Кто глас Мой услышит, кто дверь отопрет, III.Ты плачешь - последние слезы с очей Потом я начал свою речь. Было очень трудно говорить в этой духоте, в упор к близко стоящим людям, которые все время шевелились, - лучше сказать, качались от натиска прибывающих снизу. Вдруг снизу раздался крик: "Спасайтесь... в потолке трещина..." В то же мгновение мы с ужасом видим с эстрады, что каменная печь медленно отклоняется от стены, грозя упасть на головы людей. Она казалась лишь слегка задержанной, как бы повисшей на железной трубе, идущей на чердак. Поднялся невообразимый гвалт; люди в панике теснили друг друга. Некоторым удалось взобраться на окна, и они уже хотели прыгать на улицу.
Никогда не забуду этой картины. Каждое мгновение потолок мог рухнуть (как оказалось потом, 8 железных балок вышли из своих гнезд, и пол выгнулся вниз, образовав нечто вроде корыта). Вся масса человеческих тел вместе с потолком должна была обрушиться на стоящих внизу, да еще печь своим падением усилила бы катастрофу.
"Оттеснитесь к стенам от середины!" - скомандовал чей-то решительный голос. (Это, оказалось, был комиссар из соседнего уездного города, человек военный, с привычным самообладанием.)
Кое-как образовали внутри проход, и народ стал медленно подвигаться к лестнице.
Крики, визг и плач сменились смехом и прибаутками.
Высокий старик наставительно говорил:
"Если бы на танцы пришли аль на веселье какое непутевое, не собрали бы костей! А тут слово Божие хотели послушать, - вот Бог и помиловал".
Из толпы вносится предложение: "Граждане, идем к отцу Ивану... Пущай ключи от храма даст... Вить, лекция божественного содержания"... Его поддержали многие: "Правильно, товарищ!".
Я сказал: "Лекции с туманными картинами не принято в храме устраивать. Я могу там сказать другое слово, без картин".
"Просим, просим"... Собрание в храме назначено было в 9 часов утра, на другой день.
Многие остались ночевать в селе.
Утром я произнес в храме перед многочисленными слушателями слово на тему из Евангелия. Местный священник был тут же. По окончании слова крестьяне обратились к нему со следующей просьбой: "Так что, батюшка, мы вас просим отслужить благодарственный молебен о спасении жизни... Вчера многие бы живота решились, если бы не милость Господня"...
И священник служил молебен.
Потом просили меня говорить еще раз после обеда из слова Божия, потому что "люди жаждут, издалека приехавши".
В три часа в том же храме было второе собрание - я опять читал и объяснял отрывок из Библии (из пророка Исайи: "Жаждущие, идите все к водам").
А вечером состоялась лекция, которую не удалось провести накануне.
Теперь пошли в другую чайную, но в зал (находившийся тоже во втором этаже) впустили по билетам (бесплатным) 400 человек.
Все прошло в строгом порядке, чинно, тихо, торжественно.
Благодарили, просили приезжать еще. Поднесли в подарок большой черный хлеб.
Николай Николаевич ликовал.
- За все слава Богу! Но вот как мы теперь рассчитаемся с хозяином, у которого мы дом, так сказать, раздавили? - говорил я озабоченно.
Мой спутник благодушно поглаживал бородку.
- А ничего ему не надо! Я уже говорил с ним. Он даже рад. Говорит, теперь, по крайней мере, освободят меня от военного постоя, - потому дом, выходит, бракованный. А то уж очень много хлопот с этими солдатами...
Дом так и остался непочиненным. Он требовал капитальной переделки: нужно было извлечь балки и везти на специальный железопрокатный завод. Хозяин ограничился домашним ремонтом. Так и стоит эта чайная по сей день, с вогнутым полом, как один из памятников религиозного движения, которое вызвала в русском народе революция.
В этом же селе и еще в другом, соседнем, мы с одним студентом из местных крестьян распространяли среди народа книги Св. Писания.
Опишу одно из таких хождений, тем более, что оно сопровождалось несколько загадочными обстоятельствами.
Взяли мы полную кожаную сумку Евангелий и, помолясь, пошли. Это было зимой. Перед нами было типичное русское село Приволжья. Избы с крылечками и резными украшениями были полузанесены снегом. Тихо, не слышно ни звука - только хрустит снег под ногами, да издали доносится собачий лай. Входим в первую избу. Только отворили дверь, как на нас бросилась со страшным лаем огромная собака, оскалив зубы. Я в страхе отскочил, едва успев захлопнуть дверь. "Ну, - думаю, - если здесь такие псы, то мы далеко не уйдем". "Миша, - говорю я своему другу, - надо сходить домой - захватить палку". Мой друг, спокойно улыбаясь, говорит: "Ну, зачем палку? И так все будет хорошо"... Я несколько подивился его беспечности - но это было, в сущности, самообладание веры.
Пошли в следующую избу. Опять со двора слышится лай, хотя уже менее грозный. Входим. Вдруг, откуда ни возьмись, втирается за нами в калитку с улицы какая-то другая собака - большая, серая. Она начинает играть с дворовым псом и этим отвлекает его внимание.
В третьей избе мы задержались минут двадцать.
Вся семья оказалась дома - и хозяева охотно купили у нас книгу, с интересом беседовали с нами, благоговейно слушали чтение из слова Божия. Выйдя на улицу, мы видим, что наш неожиданный спутник ожидает нас, сидя на снегу.
Тронулись мы, и он за нами.
Так он и не отставал от нас в течение всего пути - а мы посетили изб сорок. И везде, где случалась собака, наш верный попутчик вступал с ней в переговоры.
"Что это за собака? - спросил я Мишу (а он местный житель).
- Не знаю... И никто ее здесь не знает... Она нам вместо палки послана, - отвечает он, смеясь.
Удивительно и то, что когда мы пришли к краю села, закончив свой обход - то по выходе из последней избы мы этой собаки больше не видели. Смотрели во все стороны, но ее и след простыл...
Мы вернулись домой, удовлетворенные своим посевом. Крестьяне приветливо принимали нас и покупали Евангелия, которые для многих были новинкой.
Темна наша деревня.
И как жаль, что духовенство так мало пользовалось благоприятной почвой для благовествования!
Впрочем, тут сказывалась природа государственной церкви.
Священник данного села откровенно признавался мне, что он не верит в совершаемую им литургию. "Но ведь надо же кормиться!" - с кривой усмешкой говорил он. Он даже пытался устроиться в одну из высших школ Москвы и для этого оставил приход. Когда же поступить в школу ему не удалось, он устроился в другом приходе.
Я не знаю его дальнейшей судьбы, но один подобный "служитель культа" в годы революции отказался от религии и стал заниматься антирелигиозной пропагандой: ему ничего не стоило переменить государственную религию на государственный атеизм. Ибо для духовного лица официальной церкви всегда есть опасность считать государство выше религии, а значит, и выше всего.
Этот бывший священник в своем селе говорил: "Граждане, я вас прежде обманывал: никакого Бога нет"... А мужички на это ему и ответили: "Коли ежели ты нас прежде обманывал, так кто ж тебе теперь поверит?"
А как немного надо было усердия, чтобы этот народ вдохновить Словом Божиим! "Ибо жаждет душа его слова"...
Помню, как я в первый раз очутился на амвоне церкви, в стихаре. Это было 26 июня 1916 года в этом же селе, в день Тихвинской иконы Божьей Матери (престольный день данного храма).
Перед этим я видел сон. (Сны отражают не только то, что было, но и то, что будет, ибо многое из того, что будет, уже произошло - и оно также может отображаться на светочувствительном, так сказать, экране нашего сознания.)
Вижу я, будто стою в церкви, в алтаре. Священник, худой и бледный блондин, кадит и окутывает меня густыми волнами пахучего дыма. Потом надевает на меня голубой стихарь с крестами, шитыми серебром, и говорит: "Помогите мне"...
Так мне снилось. А некоторое время спустя, я оказываюсь в этом, только что упомянутом, селе на берегу Волги.
Был канун престольного праздника. Я со своим другом решил организовать продажу книг Св. Писания у входа в церковь - народу ожидалось много, со всех окрестных деревень.
Обратились за разрешением к священнику. Он был как раз в храме. Вдруг он обращается ко мне: "А вы не могли бы завтра сказать проповедь в церкви?" Я даже испугался: "То есть, как это? Я никогда не говорил в храме". "Ничего, наденем на вас стихарь... Да вы не бойтесь!.. Евангелие завтра легкое... Вот оно". Он взял книгу с аналоя и открыл место, заложенное лентой: "Вот... Это насчет Марфы и Марии... богородичное. Помогите мне, а то у меня завтра много молебнов..." Он уговорил меня. И я с волнением готовился к своей первой проповеди.
На другой день я стоял в алтаре, одетый в стихарь. И когда священник кадил в алтаре, обращаясь ко мне, - я мгновенно вспомнил сон: все было точно, как тогда во сне - и священник, бледный и худой блондин, и волны кадильного дыма, и голубой стихарь на мне, и даже слова, которые он мне сказал накануне: "Помогите мне..."
Пропели "Отче наш", потом запричастный стих. Я вышел из алтаря на амвон. Передо мною стояло море голов (храм вообще был огромный, построенный помещиками еще во времена крепостного права). Говорилось легко и свободно, и потому что внешний резонанс в этом храме отличный, а еще более потому, что ощущался внутренний духовный резонанс в русской душе, которая никогда не бывает так открыта, как в минуту религиозного воодушевления. А что особенного я говорил? Я лишь иллюстрировал небольшим жизненным опытом отрывок из Св. Писания... Но втеснялись в душу простые слова Евангелия о Том, Кто, будучи Сыном Божиим, пришел в дом обыкновенных грешных людей, о Марфе и о Марии, которая сидела у ног Христа, с жаждой внимая Божественному учению.
Я говорил минут сорок. Когда кончил, неподвижно стоявшие люди стали истово осенять себя крестным знамением.
После литургии я пошел в лес. Радость слияния с народом в едином духовном экстазе наполняла душу. О, как возгорелась тогда жажда отдать всю жизнь служению словом этому народу! Перед этой проповедью мне открылись из Евангелия слова, которые так меня вдохновили: "хорошо служившие приготовляют себе высшую ступень и великое дерзновение в вере во Христа Иисуса". (1 Тим. 3:13). Только бы иметь смирение, без которого служение приведет не к дерзновению, а к дерзости!
Как-то летом, перед посевом озимых хлебов, крестьяне из разных деревень просили священника отслужить молебен в поле.
Прислали за ним лошадь. Не имея псаломщика, священник пригласил меня с собой для чтения Апостола. Мы ездили из села в село. На поле, за околицей, под синим небом священник облачался в ризу и служил. Потом освящал зерно, приготовленное для посева. Мужики и бабы усердно молились, крестились и низко кланялись. Как глубоко трогает это внесение религии в подлинную, природную жизнь земли! С церковным пением сливается щебетание жаворонка, ласково шевелит волосы на голове полевой ветерок - и травы и деревья клонятся перед своим Творцом... Я читал положенную на этот случай главу из Послания к Евреям, читал по-русски, чтобы было понятнее.
В некоторых селах я говорил крестьянам слово о трех условиях урожая (молитва, любовь, труд).
В ближайшее воскресенье после обедни подошел ко мне один из крестьян и с таинственным видом спросил: "Что это за новое, еврейское Евангелие вы читали на молебне? Вы все поминали евреев... некоторые очень даже смущались"...
Зимой 1918-19 г. я жил некоторое время в одном селе Самарской губернии. Расскажу об одном курьезном случае, свидетельствующем о наших народных воззрениях. С целью отдохнуть я, между прочим, прибегал к так называемому "лежанию на воздухе".
Хозяева мои приспособили для этой цели крылечко у верхней части сеновала; здесь я лежал, укутанный овчинами, и вдыхал живительный морозный воздух. Иногда я оставался в таком положении до сумерек. Крестьяне никогда такого способа лечения не видели, и я привлекал их любопытство, тем более, что место, на котором я лежал, было видно с улицы через калитку ворот.
Молва обо мне по селу пошла уже с тех пор, как я сказал в церкви за обедней проповедь (с разрешения местного священника). Говорил, между прочим, против распространенной в то время выделки самогона ("через самогон русский человек сам себя в ад гонит", говорил я для большей понятности).
Однажды, хозяйская дочь (студентка) передает мне, что обо мне ходят разные слухи: "в мороз спит на дворе", "по ночам на звезды Богу молится" - словом, человек необыкновенный.
- Они вас за святого принимают. И вот просятся некоторые поговорить с вами о своих без вести пропавших родных... Сегодня я позволила им придти; вы ничего не имеете против? Они тут ожидают...
Я согласился побеседовать с этими людьми.
Входит баба, крестится на образа, низко кланяется.
"Мы, родимый, слыхали, будто вы все насквозь знаете... Душа у меня болит о сыне... Уж который год ни слуху, ни духу... Пропал, значит, без вести... Вот я и не знаю - за здравие ли молиться, или за упокой?"...
Я сказал ей, что слухи обо мне как об ясновидце совершенно неосновательны. Но, не желая отпустить эту женщину без слова утешения, я взял Евангелие и прочел ей несколько стихов, которые тогда открылись.
Сказал ей, что судьбу сына надо поручить Богу в молитве - жив ли он, или нет.
Баба благодарила и хотела даже что-то уплатить в награду за мои "труды".
Потом пришли еще двое (кажется, муж и жена). Эти спрашивали о Священном Писании. И опять был хороший повод, пользуясь их простодушным доверием, поговорить о жизни на основании Слова Божия.
"Передайте и прочим, - сказал я в заключение, - что я ничего не предсказываю, но о Боге поговорить со всяким рад на основании Слова Божия".
Здесь проявилась, хотя и не по адресу, типичная жажда русского человека - видеть живых носителей Божьей правды; отсюда столь близкий русскому сердцу культ святых, странников, юродивых, хождение за советом к людям духовного опыта и готовность полного отдания себя в их руководство (так называемое старчество).
В начале революцииИ на такую-то духовно неподготовленную почву упала революция.
Она пришла неожиданно и повсеместно, поистине, упала как гром.
В Петрограде она родилась "в грозе и буре", под грохот ружейной и артиллерийской пальбы. В Москве же переворот совершился почти бескровно. На Воскресенской площади у Городской Думы (28 февр. 1917 г. стар, стиля) зачернели толпы народа с реющими над ними красными флагами. Пошли по Тверской, не встречая никакого сопротивления. Городовые исчезли: они, как говорили, переоделись в гражданское платье. Была весна в природе. Была весна и в самой революции. Точно большой народный праздник, праздник свободы наполнял улицы и площади небывалым оживлением, опьянял исступленным весельем! В эти дни члены нашего христианского студенческого кружка рассыпались среди уличной толпы, раздавая маленькие евангелия. Их принимали охотно, с одобрением, даже говорили: "Ну, вот теперь новую жизнь начнем"...
На улицах был расклеен новый журнал с возвышенными, идеалистическими призывами.
Среди них были и стихи Бальмонта:
Когда опять в любовь поверим Подобная поэзия вполне созвучала с народными настроениями Москвы.
Да, это была весна революции, ее романтика...
Настала свобода слова... Заговорили все, кто во что веровал... Лекции, воззвания, летучки, митинговые речи полились проливным дождем на иссохшую русскую почву.
Меня приглашали в ряд городов для чтения лекций.
Такие темы, как "Евангелия и свобода" (Революция духа), о путях к братству, об идеалах молодежи, отвечали моменту и привлекали много слушателей.
Вместе с одним верующим студентом мы совершили лекционную поездку в июне 1917 г. (Полтава, Лохвица, Лубны, Волынская губ., Киев).
У нас не было никаких средств, мы ехали на веру и поистине, - "ни в чем не имели нужды".
Говорили перед молодежью, перед студентами и крестьянами.
В Лохвице украинская молодежь битком набивала большой зал гимназии и выражала свое сочувствие поднесением цветов. Около ста сельских учительниц, съезд которых в это время там происходил, изъявили желание участвовать в группах для систематического изучения Евангелия.
В Лубнах публика, не вместившаяся в зал, слушала с улицы через открытые окна.
В Волынской губернии я устроил собрание в родном своем селе Дермане перед теми же крестьянами, которые и прежде посещали мои евангельские и литературные беседы. Объяснял им, как новые общественные условия и новые лозунги, только при условии евангельского просвещения и духовного обновления, могут содействовать улучшению нашей жизни. Крестьяне пришли в большом числе и слушали с живым вниманием, стараясь вникнуть в смысл новых слов и понятий. "Понятно ли вам сказанное?" - спросил я в заключение. "И понятно и приятно", - одобрительно ответил один из стариков.
Я не был на родине с 1914 г. Много крови и слез было пролито здесь на родных полях в годы великой войны...
И теперь еще, лежа ночью на сеновале, я слышал гул орудий, доносившийся верст за сорок. Это шло знаменитое наступление "18 июня", под командой Керенского.
"Октябрь"В октябре 1917 г. я поехал в Одессу. Уже в самом пути чувствовалось, как неспокойно бурлит русское взбаламученное море. Вагоны переполнены. Расписание не соблюдается. Кажется, в дни этой разрухи родился следующий анекдот. В Лондоне некто подходит к начальнику станции и спрашивает, когда отходит поезд туда-то. Начальник отвечает: "В 12 часов, 5 минут и три секунды". - "Неужели с такой точностью?" - "Ну, конечно... Ведь время военное".
В Москве же на подобный вопрос начальник станции, махнув рукой, отвечает: "Неизвестно". - "Как так?" - "Да очень просто, - время военное".
Мой поезд приходит в Киев с опозданием.
Вот беда. Значит, я не успею захватить поезд, идущий в Одессу.
Выбираюсь из вагона, натыкаюсь на поезд. Его вагоны и даже площадки забиты солдатами. "Где поезд на Одессу?" - спрашиваю я. "Да энтот и есть. Садитесь скорей... Сейчас трогается"...
Оказывается на мое счастье и этот поезд опоздал.
Неразбериха иногда имеет своеобразный ритм, а давняя привычка к ней помогает русскому человеку не теряться и в дни революционного хаоса. И я "сел", вернее, лишь вскочил на площадку поезда. Стекла в окнах были выбиты; почти всю ночь я сидел, скорчившись от холода, на полу. Но потом удалось попасть в вагон.
В Одессе я читал в анатомической аудитории Университета (на темы: "Вера и творчество" и "Революция духа"). Много записок с вопросами было подано со стороны студентов.
В перерыве профессор анатомии X. пригласил меня для беседы. Выражал свое сочувствие и при этом советовал как-нибудь прочесть лекцию на тему из Апокалипсиса - именно "о конях" (Откр. 6) - утверждая, что шествие коней - белого, рыжего, вороного и бледного - символически вполне точно отражают ход мировой истории.
Ходил на берег моря. Оно уже чернело предвестием осенних бурь.
Темнело и наше русское море: грозовые тучи скопились над ним.
По улицам разбрасывались прокламации - бюллетени о новом перевороте в Петрограде.
"Власть в руках большевиков".
Еду в Киев. Там назначена моя лекция в Коммерческом Институте - на тему о единении и братстве.
В городе пушечная стрельба. Это берут военное училище. Публики на лекцию пришло мало: человек семьдесят. Пришли, кто был посмелее да жил поближе. Среди слушателей оказался мой законоучитель гимназии о. Владимир (очень уважаемый учениками). Во время беседы он встал и выражал, как педагог, свое удовлетворение по поводу того, что христианские идеалы, к которым его ученик обнаруживал свое влечение еще на гимназической скамье, теперь приносят свои плоды и притом в такое ответственное для общества время.
Спешу в Москву, потому что есть опасение, что путь будет отрезан. По дороге все слухи и слухи, один другого страшнее. В Малоярославце узнаю, что Москва горит... у Никитских ворот... (недалеко от них наша квартира). Революция бушует вихрем красного пламени. Россия в огне... Красный флаг неудержимым ураганом несется по стране...
Вот уже и сюда, в наш поезд, врывается стихия революции. Поезд полон раненых, взятых с немецкого фронта, офицеров. В вагоны входят солдаты в кожаных куртках... Это красные... Они отбирают оружие у офицеров.
Старые кадровые офицеры, едущие в отпуск, угрюмо молчат... Боятся наткнуться на красного. Кто знает?.. Может быть, и этот сосед тоже на стороне красных?.. Жуткая тишина... Страх неизвестности и растерянность... Словно что-то веками нажитое сорвалось и ухнуло в темную беззвучную бездну...
Я лежу на верхней полке. Достаю из кармана Евангелие. Открывается место - "Христос во время бури"... Я не удержался и сказал соседям: "Позвольте, я прочитаю из Евангелия, тут как раз о текущих событиях говорится"... Мои соседи посмотрели на меня с удивлением: "А ну, прочитайте". И я стал читать. "И поднялась великая буря; волны били в лодку так, что она уже наполнялась водой. А Он спал на корме, на возглавии. Его будят и говорят Ему: Учитель, неужели Тебе нужды нет, что мы погибаем? И встав, Он запретил ветру и сказал морю: умолкни, перестань. И ветер утих, и сделалась великая тишина. И сказал им: что вы так боязливы? как у вас нет веры? И убоялись страхом великим и говорили между собой: кто же это, что и ветер и море повинуются Ему?" (Мк. 4:37-41).
Все слушали внимательно. Потом завязался разговор. Некоторые соглашались с тем, что Евангелие всегда жизненно и правдиво, и, если бы мы были со Христом, то и теперь не боялись бы никаких бурь... Другие возражали. Все отделение вагона оживилось; мертвый штиль угнетенного молчания был разбит.
Приближаемся к Москве.
Поезд задерживается недалеко от станции. Его не пропускают. Неужели не попаду домой?
Еще в Одессе тревожное чувство по этому поводу овладело мной, но меня успокоили слова из Библии, когда я ее открыл: "Господь сказал: от Васана возвращу, выведу из глубины морской" (Пс. 67:23).
Я выхожу из вагона. Уже ночь. Вдали над Москвой зарево - не то от электрического света, не то от пожаров...
Тяжело ухают редкие пушечные выстрелы...
Наконец, поезд трогается - нас окружным путем переводят от Брянского вокзала к Александровскому.
Я выхожу вместе с одним полковником - он, оказывается, живет в Москве, неподалеку от меня. Складываем свои вещи в зале третьего класса. Кто-то подходит и приглашает офицера следовать за ним. Я жду его час, два... Сильно клонит ко сну. Наконец, поручив соседу вещи, иду разыскивать полковника. Язык до Киева доведет, а иногда и подальше...
Попадаю в революционный комитет.
"Здесь такой-то?" - "А вы кто такой? Пожалуйте сюда". Вхожу... За столом сидят красные. Один из них снимает с меня допрос. Настроение у меня отличное, а в таких случаях меня неудержимо влечет к юмору. Меня обыскивают. "Это что?" - спрашивает агент, вынимая из моего кармана маленький металлический предмет. "А угадайте", - говорю я подзадоривающим тоном. Тот вертит вещь в руках... "Что это такое?" - уже нетерпеливо спрашивает он. "Динамит", - отвечаю я деланно-страшным тоном. Старший, сидящий за столом, обращается ко мне и, стуча карандашом по столу в такт своим словам, отчетливо и строго говорит: "Товарищ! Не забывайте, что вы стоите перед революционным комитетом". - "Ну, ладно, так и быть, я вам объясню... Это не что иное, как алюминиевый складной стаканчик"...
- Ну, то-то... Вы знакомы с полковником Н.?
- Нет, я только ехал с ним вместе. И живем мы в Москве по соседству - так хотели идти вместе домой.
Меня отпускают... В город идти не советуют до утра... С рассветом иду с вокзала домой один. Полковника так и не отпустили. [На другой день я проведал его семью и застал его в добром здоровьи среди своих.]
После бессонной ночи иду с вещами в руках, но чрезвычайность положения обостряет мою энергию: я лечу домой, не чувствуя усталости, иду с бьющимся сердцем. Что там, у Никитских ворот? Застану ли своих живыми? Вот и Бронная улица... Поднимаюсь по лестнице, стучу характерным своим способом - сейчас же отворяют. Слава Богу - все живы и здоровы! "Ну, и страху же мы натерпелись! Целую неделю из дому не выходили. А другие в подвалах отсиживаются... У Никитских ворот дом сгорел... Помнишь, большой такой, посреди площади?" - говорит мне сестра.
Скоро я побывал и у Никитских ворот.
Этот район оказался местом ожесточенного боя. От пулеметного и ружейного обстрела все стены близлежащих домов были густо усеяны точками, словно политые свинцовым дождем. На тротуарах кучи обломков стекла, также зеркального от витрин, толщиной в мизинец. Большой дом, расположенный посредине площади, разрушен пальбой и пожаром. Впоследствии в его подвалах нашли несколько десятков обгоревших трупов.
Другой огромный дом напротив стоит без части верхнего этажа - уцелел только его железный скелет, сиротливо торчащий кверху...
Жаркий бой, продолжавшийся семь дней, уже приходил к концу. Кремль был взят. Уже висели по стенам декреты новой власти, диктующие противной стороне условия сдачи и помилования.
Ожесточение и злоба улеглись... Тогда -
Считать мы стали раны, ("Бородино".) Стали убирать убитых... Было объявлено время погребения.
Сначала были красные похороны - под стенами Кремля. Пробравшись кое-как сквозь толпу, я примостился на тротуаре у Иверской часовни, откуда мог все отчетливо видеть.
Огромные толпы запрудили Красную площадь, оставив проход для процессии. Раздались звуки революционного траурного марша... "Вы жертвою пали"... Вот несут гробы... один за другим... Красные ленты у венков, красные знамена и красные гробы... открытые...
Встречаются изуродованные лица...
Их несут туда, к общей могиле, вырытой под высокой кремлевской стеной...
"Вот тебе, сердешный, и земля и воля", с сокрушением говорит, не выдержав, одна баба, вспоминая известный эсэровский лозунг.
Иногда попадается гроб, покрытый церковной парчой - как видно, родственники некоторых из убитых пожелали совершить, над умершими чин отпевания в православной церкви. Идут группы за группами - иногда поют "Вечная память". Но что это? В одной группе медленно, дружно и истово поют молитву: "Свя-а-тый Бо-о-же, Свя-а-тый крепкий, Свя-а-тый бессмертный, помилуй нас!"
Этот молитвенный возглас не звучит на красных похоронах странным диссонансом и никого не поражает, ибо таинство смерти поднимает толпу выше партийных земных споров.
Несется она, эта скорбная мольба, как вопль к небу, из сердца матушки-Москвы.
Как бы ни думали они политически, но ведь и они, эти отказавшиеся от креста, красные воины, и они сыны ее - плоть от плоти ее и кость от кости ее - и пали они жертвою в смертном бою...
Одинаковой скорбью исходит о детях своих и красная мать и белая мать... [Ср. стихи И. Горбунова-Посадова на эту тему.]
Я был и на белых похоронах...
Хоронили юнкеров в храме Большого Вознесенья - на Большой Никитской. [Здесь некогда происходило бракосочетание нашего великого поэта А. С. Пушкина с Н. А. Гончаровой.]
Их гробы поставили в ряд, пред алтарем. За ними стояли закутанные в траур, согбенные скорбью родные. Преосвященный Дмитрий говорил прочувствованное слово. Пахло ельником и сосной. Тихим надгробным рыданием, словно сдавленный стон из наболевшей груди, звучало панихидное пение.
"Помилуй раба Твоего"... "Молитву пролию ко Господу и Тому возвещу печали моя"...
При пении "Со святыми упокой" толпа молящихся склонилась на колени. А в конце, когда раздался призыв хора: "Придите, последнее целование дадим умершему", высокие своды храма огласились горьким плачем, взрыдами и стонами сестер и матерей, припавших в последний раз к дорогим останкам.
"Белая мать... Красная мать"...
Церковный собор (мои "православные" искания)Я пишу эти строки по памяти, не имея при себе никаких записей, которые я делал в свое время. Описываю то, что врезалось в памяти неизгладимыми следами (что забыто - это, пожалуй, "не мое", а лишь постороннее и для моего изложения несущественное).
Я силюсь лишь издали всмотреться в сложное, полное загадок лицо России и увидеть ее в основных очертаниях.
"Русь, вижу тебя из моего прекрасного далека, тебя вижу"...
Собор для православия - основной орган церковной жизни и творчества. О нем мечтали давно все, кто жаждал возвращения русской Церкви к подлинным первоапостольским преданиям. Нарушения правил апостолов и постановлений вселенских соборов в современном православии с болью замечались многими. И я, как мирянин, вдумывался в эту сторону церковной жизни. Многое мне осветило внимательное чтение церковной книги "Правила Свв. Апостолов и постановления вселенских и поместных соборов" (на церковно-славянском языке).
Уже около 1905 года образовалась "группа 32" - объединившая православных священников, искренно и убежденно стремившихся к обновлению Церкви. Издавался журнал "Век", в котором излагались смелые мысли в реформаторском духе.
К людям, болеющим нестроением Церкви, пламенно и вдохновенно писавшим о подлинном выявлении в ней правды Христовой, личной и социальной, принадлежали В. Эрн, В. Ельчанинов, проф. С. Н. Булгаков, В. Свенцицкий. Некоторые из них проповедовали христианский максимализм, или так называемое "голгофское христианство". Многие среди интеллигенции смотрели с надеждой на их выступления. Еще будучи студентом, я познакомился лично с некоторыми из них.
Вообще, личная беседа с глубокими людьми всегда давала мне очень много, гораздо больше, чем иная хорошая книга.
Я посещал собрания "Религиозно-философского общества имени В. С. Соловьева" в Москве, где дебатировались эти церковные вопросы, беседовал с выдающимися представителями православия.
Однажды приехал в Москву старец Оптиной пустыни Анатолий, на всю Россию известный своей духовной прозорливостью. Остановился он в частной квартире Ш., на Малом Толстовском переулке. В назначенный день с шести часов утра у него начался прием. В тесном коридоре толпились люди, пришедшие за советом. Пришла и моя очередь. Я вошел. Старец сидел в кресле. Он очень ласково приветствовал меня, преподав благословение.
Удивительная простота, мягкость, тишина чувствовались во всем его облике. Говорил он не совсем ясно, слегка косноязычно. Расспрашивал меня о моей жизни, о духовных затруднениях. Перешли к церковному вопросу. "Скажите, батюшка, в чем вы видите главную причину того, что возрождение православной Церкви так плохо подвигается вперед?.."
Старец подумал, слегка вздохнул и очень серьезно сказал:
"На Моисеевом седалище сели книжники и фарисеи".
Когда я впоследствии читал биографию Амвросия Оптинского и познакомился с теми притеснениями, которые чинили синод и архиереи по отношению к глубоко благочестивой Оптиной пустыни, - я лучше понял слова старца.
Знакомство с такими светлыми личностями дало мне почувствовать в среде православной Церкви, наряду с казенной, официальной ее стороной, иную положительную стихию.
Такое же светлое впечатление я вынес из книги П. Флоренского "Столп и утверждение истины". Я целое лето штудировал это значительное, глубокое произведение о православии. После того я ездил в Сергиев Посад и посетил автора. Его вдумчивый и крайне простой облик, напоминающий обыкновенного послушника (войдя в комнату в простом подряснике, он "преломился" в поясе иноческим поклоном), лишь дополнил и оживил многое, прочитанное из этой красиво и вдохновенно написанной - я бы сказал - поэмы о Церкви.
Старчество - это своеобразный институт православия, своего рода поправка (корректив) к мертвой официальной церковности. К старцам, как к опытным духовно людям, народ идет со своими скорбями и печалями, прося их молитв и советов.
Некоторые из них обладают даром ясновидения, но, конечно, и это не обеспечивает непогрешимости в человеке.
Мои друзья, ревнующие о чистоте моей веры и чувствующие в моих взглядах расхождение с некоторыми сторонами современного православия, посоветовали мне однажды посетить старца Алексея в Зосимовой пустыни (это недалеко от Сергиева Посада).
Я прибыл туда вместе с друзьями. Среди них был один молодой человек, который перед этим потерпел тяжелый удар в семейной жизни и теперь болел вопросом о разводе.
Нам отвели место в монастырской гостинице. Мы посещали богослужения... Было много молящихся, паломников с разных сторон. У старца, принимавшего на клиросе храма, была большая очередь - и я не мог попасть на прием к нему в первый день.
Пустынь была красиво расположена. Нам позволялось гулять в саду. Помню - я зашел в одну небольшую часовню. Внутри ее был колодец с светлой родниковой водой. Наклонившись над ним, я вдруг увидел на водной глади ясный лик Иисуса Христа. Оказывается, в куполе часовни был нарисован красками образ Христа - и Он отражался в воде, как в зеркале, когда она была спокойна.
Не так ли душа, словно глубокий колодец, может отображать в себе Божественный Пречистый Лик, если она от всего земного отрешена, глубоко, невозмутимо спокойна и обращена к Господу, "взирает на Иисуса" - согласно слову Апостола? О, если бы мысли и желания нашей души были чисты и прозрачны, как светлые воды криницы! Тогда мы постоянно были бы способны отражать небесную красоту.
Вхожу в храм. Вижу, как мой юный друг весь в слезах, словно пришибленный, сходит по ступенькам клироса, где он только что беседовал со старцем. Оказывается, последний поразил его своим уклонением от его главной сердечной скорби: вместо того, чтобы помочь ему разобраться в семейных трудностях, он сурово обличал его в лютеранской ереси и наставлял в правоверии.
Я был принят на другой день. Узнав, кто я, он заволновался. "Ты из христианского кружка? Руководитель? Как твое имя? Владимир? Так, ведь, уже вчера у меня тут был такой?.."
Ну, думаю, вот и разгадка слез моего друга.
Чашу обличения, предназначенную для меня, пришлось испить ему, и какой растравляющей горечью пролилась она на открытые раны этого несчастливца! Конечно, немалая вина за это лежала на моих друзьях, которые сочли нужным предупредить старца относительно меня и этим повредили его непосредственному чутью и вдохновению.
- Это, видно, батюшка, произошло недоразумение: вчера был у вас мой друг, а он тоже Владимир.
- Ах, вот что! Ну, ну... А скажи, ты признаешь Символ веры и вселенские соборы?..
- Да, - сказал я.
- Ну, это хорошо... Так, так... Держись истинного пути... И дальше он изложил мне еще некоторые советы, касающиеся духовной и нравственной жизни.
Это было приблизительно в 1914 году.
Позже, в 1915 году, я по смерти своего отца посетил два скита, лежащие недалеко от Троице-Сергиевской лавры: Черниговский и Гефсиманский.
В первом я познакомился со старцем Порфирием, учеником знаменитого старца Варнавы.
Портрет последнего, написанный масляными красками, во весь рост, красовался в его келье.
О. Порфирий человек простой, из народа.
После беседы с ним, он предложил мне остаться посидеть у него (на сундуке - обстановка его приемной кельи очень простая). Рядом со мной лежала куча писем, присланных ему с разных концов.
Тихий стук в дверь. "Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас", - слышится извне.
- Аминь, - отвечает старец.
Входит пожилая крестьянка. Она осеняет себя крестным знамением и творит земной поклон сначала на образа, потом старцу. Остается на коленях, пока он говорит с ней. Ведь она верит: все, что старец скажет ей, это От Бога.
Потом пришел человек попросту одетый - вероятно, посадский житель. Он советовался о каких-то хозяйственных делах. Старец посоветовал ему что-то продать. Вслед за его уходом вышел и я. Крестьянин медленно шел передо мной. Он, видно, не согласился с данным ему советом. "Продать?.. - бормотал он тихо. - Как бы не так!"...
Службы в монастыре длинные. За всенощной, как только началось чтение бесконечных кафизм на малопонятном языке, я поразился звучным шепотом и говором, вдруг раздавшимся по всему храму, - это, оказывается монахи, стоящие длинными рядами по бокам, мирно беседуют между собой. Стоя изо дня в день на длинных службах, притом не все понимая из читаемого, они не выдерживают и переходят к разговорам.
В Гефсиманском скиту принимает старец Иаков - совсем непохожий на о. Порфирия. Это суровый, властный и строгий аскет, в то время как Порфирию более свойственны умиление, улыбка и даже шутка...
Я ждал в соседней келье, пока он кончит беседу с посетителем.
Мое внимание привлекло какое-то писание на стене. Оказывается, это была присяга на верность государю. Изложена она была в той же форме, в какой она обычно требуется от каждого чиновника, начинаясь словами: "Клянусь Всемогущим Богом..."
На меня она произвела подавляющее впечатление, как отражение того печального кесаропапизма, господства светской власти над духовной - которою добровольно угашает свою свободу наша иерархия.
Ибо, как правильно говорит Мережковский, Церковь не потому стала мертвой, что государство подчинило ее себе, а наоборот: потому государство подчинило Церковь, что она оказалась мертвой. Государственный корабль мог и должен был взять ее на буксир.
Когда старец позвал меня к себе, я направил главную часть разговора на вопрос, которым так болел тогда - на тему об отделении Церкви от государства... На это старец сурово и сухо сказал мне: "Оставь этот вопрос вовсе... а лучше, как учат наши подвижники, внимай себе". "Внимай себе", - еще раз строго сказал он мне на прощание. [Я посетил также, находящиеся в монастырском дворе, глубокие подземные пещеры, в которых в старину известные иноки предавались тяжкому подвид аскезы. Этот род сурового самоумерщвления характерно отражался в облике старца Иакова. Оба старца воплощают в себе две существенные стихии православия, давшие два типа, - аскетизм и любовь (ср. два типа в "Детстве" Горького, выраженные в образах отца и матери).]
На дворе я встретил пожилого монаха, исполняющего черные работы. Мы о чем-то разговорились с ним, он не выдержал и высказал свою скорбь по поводу развратной и праздной жизни некоторых монахов близлежащей Троице-Сергиевской лавры.
Кончились дни, когда я мог проживать в монастырской гостинице. Мне предложили ночлег в Гефсиманском скиту. Старик-монах принес мне и ужин из трапезной - гречневой каши с постным маслом.
Спать там мне не удалось - ибо, лишь только я улегся, зашевелилось очень неприятное население - оно и понятно: комната посещалась богомольцами со всея Руси. Пришлось спасаться немедленно. Монах удивился такой моей чувствительности и отпустил меня. Я пошел, куда глаза гладят, хоть на вокзал.
Было поздно. На пути встречаю новое здание - оказывается, это был новый монастырский лазарет, еще не открытый для приема больных. С улицы видны были светлые, только что выбеленные коридоры.
"Дай, думаю, попрошусь сюда ночевать"...
Вхожу. Навстречу выходит послушник, худощавый блондин средних лет с приятным цветом лица и русыми волосами. Как ласково и смиренно он принял меня! Сразу засуетился, отвел меня в чистенькую комнату, где были железная кровать и стол; принес маленькую лампу. На утро стучится и входит с самоваром. Словом, принял меня, как родного, с таким усердием и истовым русским странноприимством, - "как для Господа". Я прожил там несколько дней и отогрелся соприкосновением в лице этого послушника с подлинной народной, русской добротой. Он усмотрел во мне тоже как бы инока и убеждал меня всегда ревновать о благочестии - "ради Христа и Его Пречистой Матери".
В свете всех этих исканий и хождений понятно, с каким живым интересом я отнесся к вести о том, что будет собор.
Мои мечты об истинной Церкви вылились как-то в странный и причудливый сон: на темном фоне ночного неба я созерцаю большой храм, весь сияющий бесчисленными звездами, не нарисованными, а настоящими, небесными, и от него распространяется благоухание, как от ароматного сада. Звездная Церковь, "небо на земле" - так переживался мною в моем воображении идеал Церкви.
* * *И вот наконец был объявлен созыв собора.
Во время выбора делегатов я был в Тверской губернии. Организаторы местного предвыборного собрания предложили мне сказать слово его участникам. Вместе с сельским диаконом я поехал в соответственный приход, верст за двадцать - и здесь в храме имел большую радость выразить свои заветные думы относительно возрождения христианской общины.
Наконец открылся и самый собор (15 августа 1917 г. ст. ст.).
Мне удалось получить пропуск на места, предназначенные для гостей.
Заседания собора происходили в большом зале нового Епархиального дома, на Лиховом переулке (прилегающем к Садовой улице).
Я поднялся по широкой мраморной лестнице и вошел в зал... Скамьи для гостей помещались в самом конце, но так как они находились на возвышении, то вся картина заседания была передо мной, как на ладони.
Впереди открыта раздвижная стена, так что виднеется внутренность алтаря: иконы, крест, семисвечник сверкают позолотой. Перед алтарем, за большим столом, сидят иерархи; среди них митрополит Антоний, который и был на этом собрании председателем. С правой стороны трибуна для ораторов.
Все остальное пространство зала занято рядами стульев, на которых сидят делегаты.
Так вот он собор... сердце и совесть Церкви...
На трибуну всходит очередной оратор - благообразный старец с белой как лунь головой.
Зал притихает. Оратор начал свое слово чтением 15-ой главы от Иоанна, где Христос учит об условиях всякой плодотворной работы. Очевидно, старик хотел направить мысли и сердца делегатов на путь единения, в русло евангельской истины. Ибо, как я слышал, на соборе чувствовалось разделение и неглубокий подход к церковному вопросу.
"Я есмь виноградная лоза, а Отец Мой - Виноградарь; всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает; и всякую, приносящую плод, очищает, чтобы более принесла плода".
"К делу! К делу!" - слышатся со скамей нетерпеливые возгласы.
Старец смущенно озирает зал - и, справившись с собой, продолжает читать Евангелие.
Протесты усиливаются и растут. Сквозь шум и ропот я слышу долетающие слова, словно кроткий, но властный голос Христа, Главы Церкви, прорезывает лучами темную и ропотную мирскую стихию, опутавшую Церковь:
"Я есмь Лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода, ибо без Меня не можете делать ничего".
В перерыве ищу встречи с епископом Андреем Уфимским.
Он давно привлекает мои симпатии своим идеализмом, одухотворенным обликом и ревностью о подлинном древле-церковном благочестии. Перед тем он выступал на собрании нашего студенческого христианского кружка в одном из студенческих общежитий (на Грибоедовском переулке) и привлек общее сочувствие своим безыскусственным словом о жизненном, деятельном служении христианской любви.
"Мы тут на соборе в меньшинстве", говорит он с горькой усмешкой: "нас называют за наши требования большевиками... Мой проект о реформе прихода отвергнут... И так отвергается проект за проектом. Остается быть молчаливыми свидетелями". Другие передавали мне, что собор, к сожалению, занимается чуть ли не главным образом вопросами внешними и материальными (как, например, - о жаловании духовенству). В печати кто-то назвал состав собора "дворянско-буржуазным блоком".
Я был еще раз на соборе - и тогда тоже не вынес светлого, обнадеживающего впечатления.
По отзыву одного из участников собора, профессора О., сообщенному мне недавно в личной беседе, значение собора состояло в том, что он в трудное для Церкви время объединил и сплотил верующих. Таким образом его деятельность была чисто охранительная. О какой-либо творческой или реформаторской работе на нем не было и речи. Между тем, соответственные проекты поступили на собор. Среди них был представленный одним священником доклад о необходимости возврата к практике крещения взрослых, согласно с крещальным чином [изложен в церковном требнике], требующим, как известно, евангельского просвещения и сознательной веры со стороны крещаемого до совершения таинства. О подаче этого проекта упоминалось в тогдашней светской периодической печати.
В дни собора я посетил епископа Андрея для личной беседы в Сретенском монастыре. Он назначил мне ранний, час. Еще до рассвета, в потемках, я едва разыскал калитку монастыря. Епископ принял меня запросто. Беседа с ним дополнила обаяние чистого аскетического облика этого инока-идеалиста, мечтающего о действительном воплощении евангельской правды в церковной жизни. Он говорил мне, что, по-видимому, уйдет из государственной православной церкви. [Как теперь стало известным, еп. Андрей перешел к старообрядцам (беспоповцам), последовав примеру петербургского профессора - архимандрита Михаила (ставшего епископом у старообрядцев так называемого австрийского толка, т. е. приемлющих белокриницкую австрийскую иерархию).]
Одним из важных деяний собора были выборы Патриарха. Предложены были три кандидата на патриарший престол: митрополиты Тихон Московский, Антоний Волынский и Арсений Нижегородский. Часть делегатов была против избрания патриарха вообще. Они предлагали опустить в урны, кроме трех записок с именами упомянутых кандидатов, еще четвертую записку, чистую - что означало бы: Господь Иисус Христос есть глава Церкви и никаких видимых выразителей какого-либо главенства в ней быть не должно.
К этой части собора принадлежал проф. Н. Д. Кузнецов, который и рассказал мне лично об этой детали соборных деяний.
Выборы Патриарха состоялись в Храме Христа Спасителя 18 ноября 1917 г. н. ст. Огромная церковь была переполнена. Мне удалось попасть вовремя и быть по близости от архиерейского возвышения.
У царских врат была поставлена на маленьком аналое икона Владимирской Божьей Матери, а около нее урна. После общей молитвы старец Алексей (из Зосимовой пустыни) вынул записку - на ней оказалось имя Тихона, митрополита Московского.
Он и был провозглашен "Патриархом Московским и всея Руси".
Религиозное настроение народа все с большей силой искало своего выражения. 28 января 1918 года состоялся грандиозный крестный ход всей Москвы на Красную площадь.
Стоя недалеко от Лобного места, я видел, как с различных улиц втекали на площадь бесконечные потоки московского люда, возглавляемого духовенством с крестами, иконами и хоругвями, сверкающими золотом. Говорили, что в процессии участвовали сотни тысяч человек. Пели пасхальный тропарь: "Воскресение Твое, Христе Спасе"...
По-видимому, народ чувствовал уже приближение суровой борьбы с религией и хотел выразить свое сочувствие Церкви.
Со временем крестного хода случайно совпала моя лекция на Высших Женских Курсах на тему: "Живая вера и творчество жизни".
Я еле попал в трамвай, который медленно двигался по запруженным улицам. В толпе чувствовалось возбуждение нездорового характера. Когда я ехал по Арбату, какой-то господин в котелке "висел" на подножке трамвая, держась за рукоять. Вдруг кто-то из проходящих с криком: "шапки долой!" сбил палкой с его головы котелок. Неподалеку возвращались с хоругвями участники крестного хода - и сочувствующие встречали их, согласно религиозному обычаю, с открытыми головами.
Духовный развал23 ноября 1918 года был обнародован декрет об отделении Церкви от государства и школы от Церкви.
Практически власть с самого начала не только отстранилась от поддержки религии, но и вступила с нею в борьбу, во всяком случае там, где была или только подозревалась за религиозной деятельностью политическая подкладка.
Народ массами стал отпадать от Церкви, поскольку он принадлежал к ней лишь формально.
И как обыкновенно, отпадение легко перешло в богоборчество, атеизм и антитеизм. ("Кто не со Мной, тот против Меня").
На смену государственной религии явилась государственная безрелигиозность и антирелигиозность.
Палка, перегнутая в одну сторону, теперь откачнулась в противоположный край, и, согласно русской повадке и способности к исступлению - привела к крайности.
В центре Москвы, на месте иконы Спасителя, укрепленной в стене бывшей Городской Думы, над Иверской часовней - теперь красовался рельеф: "Религия есть опиум для народа".
В другом месте Москвы, на одной из улиц я видел висевшую поперек тротуара вывеску (сделанную масляной краской на жести) со словами: "Нет ни Бога, ни природы".
К такому выводу приходит умствование, когда оно перехватывает через край, по известному выражению, "ум за разум заходит" (когда, по Достоевскому, "малый ум", в силу душевного извращения, становится выше "большого ума").
А русские мужички в простоте своей немедленно стали применять безбожие к делу.
В одном селе Казанской губернии крестьяне вынесли престол из храма на улицу и расположились вокруг него обедать.
Однако местные татары не потерпели такого поругания святыни. Они отобрали престол и поставили его на место.
Еп. Андрей Уфимский благодарил по этому поводу в специальном письме, помещенном в печати, магометанского муфтия за то, что он так хорошо воспитал в религиозном отношении своих прихожан.
Позднее я не раз наблюдал, как хлеб, картофель и прочие товары в лавках и на базарах отпускались покупателю в мешках, сделанных из красивых "пергаментных" листов напрестольных евангелий - с каемками, заставками и красными строками. Оказывается, запас заготовленных Синодальной Типографией евангелий попал на рынок - и торговый люд, ничтоже сумняшеся, пустил в оборот страницы из Вечной книги, как обыкновенную рыночную принадлежность.
И не обратилось ли в самом деле Евангелие в обмирщенном христианстве лишь в предмет торговли, который мы продавали за тридцать сребреников на рынке мира сего?
И не обратился ли вообще храм - "дом молитвы", в дом торговли, в чем гневно упрекал Господь народ израильский, когда изгонял торгующих из храма?
И вот для обличения нашего Евангелие попало на базар, на прилавок торгаша в качестве оберточной бумаги.
Эти измятые и захватанные драгоценные реликвии хранятся у меня как печальные и выразительные напоминания о том, что св. Евангелие надо не только распространять как книгу, но надо его и объяснять народу. Здесь опять прав Достоевский, который говорит устами Зосимы: "Толкуйте народу Евангелие неустанно". "Гибель народу без слова Божия", и именно без его разумения и приятия всем сердцем.
"А если Бога нет, то все позволено", - таково ведь русское умозаключение, доведенное до своего конца.
Вот тут-то и оправдался пророческий стих из "Бесов" Достоевского:
Идут мужики, Приведу одну из ужасных сцен, в которой пал жертвой один из моих друзей, инженер Д.
Это было в Тамбовской губернии.
Дом в имении некоего помещика был осажден озлобленной толпой, которая вознамерилась сжечь его в его собственной усадьбе.
Тут же случился проездом мой друг, ехавший вместе со своим знакомым, юношей А. Инженер стал уговаривать толпу. Эти уговоры дали помещику возможность спастись, обоим же новоприбывшим стоили жизни. Ожесточенные подстрекатели прежде всего размозжили булыжником голову юноше А. Затем стали бить инженера. Тот принялся от них бежать. Кто-то догнал его и проткнул сзади железными вилами. С этим страшным железом в спине, обливаясь кровью, он выпрыгнул в окно. Его настигли. Он видит, что смерть неминуема. "Братцы, позвольте в последний раз Богу помолиться", простонал мученик. Его лицо было изуродовано, выбиты зубы. Толпа затихла. Он стал на колени среди народа и молился, истово крестясь. "Ну, теперь делайте со мной, что хотите". Лишь только он кончил молиться, ему набросили на шею веревку и поволокли к речке. Бросили в воду, но он все всплывал. Наконец, после больших усилий, его утопили.
Это был редкий, кристальной души человек, кроткий, тихий, умевший и любивший усовещевать и способный положить "душу свою за друга своя".
Как святая Русь вдруг стала несвятой, и народ-богоносец стал, по выражению одного русского умного человека, знатока русской жизни, - чертоносцем?
И неужели так неглубока была позолота?
Почему оказалась она сусальным золотом, которое смыли первые потоки революционной грозы?
Вскоре я услышал разгадку из уст самого русского крестьянина-красногвардейца. Но об этом ниже.
Религиозная жаждаГибель народу без слова Божия, ибо жаждет душа его слова.
Достоевский
Вернувшись однажды вечером домой, я нашел у себя на столе письмо, спешно вызывающее меня в Тулу для чтения лекции. Нужно было ехать в тот же вечер, так как зал был снят назавтра.
Я поспешил на Курский вокзал. У кассы стола длинная очередь. Ко мне подошел какой-то господин, предлагая перекупить у него билет (оказавшийся ему ненужным). Я отнесся к нему с недоверием, опасаясь за действительность билета, но все же взял его, и хорошо сделал - ибо, как потом выяснилось, в тот день на Тулу больше билетов не продавали.
Ехать было очень неудобно. Пришлось стоять на площадке с выбитым окном. Был мороз, дул резкий ветер. Предстояло часов семь пути, и притом ночью. От усталости и желая укрыться от ветра, я опустился на пол (место мое было как раз у открытого окна) и сел между солдатских сапог, так как вся площадка была забита красногвардейцами.
Каждый из них по очереди придерживал у разбитого окна большой грубый мешок для защиты от холодного ветра.
Один из солдат похвалялся грабежами и убийствами, в которых он участвовал в дни революции.
Я не выдержал, встал из своего уголка и спросил рассказчика: "Разве Христос в Евангелии учил так делать?"
- А нешто мы его читали? Мы только крышку Евангелия целовали... А что в ем писано, того не знаем.
Поистине, "гибель народу без слова Божия".
В этих откровенных словах заключается разгадка и русского безбожия и нравственного одичания - по крайней мере, в их значительной части. Об этом я размышлял, опустившись опять в свой уголок на дне площадки.
Через некоторое время мои мысли были прерваны: "Товарищ, вставай, твоя очередь держать мешок".
Я встал и, прижимая мешок локтями, прислонился к раме. Сердитый ветер врывался через щели и немилосердно обдавал меня стужей.
Вот и Тула. Типичный для старинных среднерусских городов кремль с храмом и зубчатыми стенами.
Знаменитый оружейный завод, работающий по-прежнему.
В этом городе были прочитаны мною лекции для гимназической молодежи.
Через некоторое время с этой же целью я был приглашен в Рязань, в "Дом юношества".
Здесь я читал несколько раз при переполненном зале.
Видно было, что молодежь чувствует себя на распутьи и силится среди множества лозунгов и призывов найти верную дорогу. Для нее специально я разработал несколько лекций: "Молодость и жажда подвига", "Душа молодежи", "Новый строй и нравственные задачи молодежи" и т. п.
Единственное, что может удовлетворить молодежь, говорил я, это прекрасное действие в жизни, т. е. подвиг.
Без него жизнь будет лишь "неподвижным движением".
Религия без подвига - это религия старости.
Подвиг без религии неосуществим.
Я ставил перед молодежью два вопроса: 1) удовлетворяет ли ее призыв Христа к подвигу жертвенной любви? 2) нуждается ли молодежь в благой вести Евангелия о Христе, как источнике творческой силы?
Другими словами - "нужны ли птице крылья?"
Я старался говорить им их собственным языком, например, цитируя слова из одного студенческого письма, полученного мной: "Страшно потерять молодость!" Между тем, учение Христа - есть Евангелие вечной молодости. Тот, кто прожигает молодость для себя, тот потеряет ее - и некогда, оглядываясь на свое прошлое, с его светлыми порывами, будет переживать тургеневскую печаль: "Как хороши, как свежи были розы!.."
Но тот, кто отдаст свою молодость Христу, тот ее приобретет, тот постигнет тайну вечной бодрости, энтузиазма и творческой силы. Молодость Христу! И скорее, пока душа отзывчива на все возвышенное и прекрасное.
"Смотри, чтобы день жертвоприношения не склонился к вечеру, прежде чем ты успеешь положить дар твой на жертвенник" (Тагор).
Новый строй, устранивший старые внешние авторитеты, ставит перед молодежью новые задачи: предоставленная самой себе, она более, чем когда-либо, нуждается в выработке духовной самодисциплины и нравственной самообороны против тлетворных влияний жизни.
Молодежь чутко прислушивалась к призывам Евангелия. Образовались кружки для его изучения и практического, деятельного применения заветов любви и чистоты в жизни.
Я получал много писем от молодежи - в них много было благоуханного юношеского идеализма. Но рядом звучали ноты сомнения, искания, иногда отчаяния.
Одно из этих писем постигла странная участь.
Некий юноша - студент писал мне о своих религиозных сомнениях, прося совета, - как их преодолеть.
Каково же было его удивление и разочарование, когда он получил на это письмо ответ (за подписью моей фамилии) следующего содержания:
"Друг мой, неужели вы верите, что я искренно проповедую религию? Я делаю это только потому, что мне хорошо платят"...
Хорошо, что юноша показал это письмо той даме (хорошо знавшей меня), которая посоветовала ему написать ко мне.
Тогда все выяснилось. Письмо было кем-то перехвачено, и этот злой шутник взялся подделать мой ответ. Но "нет ничего тайного, что не сделалось бы явным".
Вскоре я был приглашен для чтения лекции во Владимир-губернский от культурно-просветительного отдела местного исполкома. (В этом городе я читал однажды еще в 1916 году, и теперь мои знакомые содействовали данному приглашению.)
Я отправился туда с одним студентом.
По приезде мы сразу натолкнулись на препятствие.
Оказывается, под влиянием одного педагога-материалиста, лекция была отменена.
- Почему вы нам не сообщили? Мы напрасно приехали.
- Не успели.
Но - все к лучшему.
Мы решаем попытаться все же устроить лекцию, хотя бы в другом помещении (первоначально исполком предоставил для нее Народный Дом).
Наша знакомая, местная жительница, отправилась искать зал. Мы вдвоем стали на колени и просили помощи у Бога. Скоро дама вернулась, сказав, что для лекции предоставлено железнодорожное депо.
Мы начали действовать. Написали синим карандашом афиши (с заглавием: "Евангелие и свобода"), сварили из муки клею и пошли на главную улицу.
Студент несет бутылку с клеем и пачку афиш; я его сопровождаю.
Останавливаемся у первого столба для объявлений. Мой друг молча, флегматично и медленно намазывает место клеем... Проходящие останавливаются. Молча с любопытством дожидаются - что за афиша будет наклеена?
Толпа увеличивается. Мы идем дальше. Опять любопытные. Никто не спрашивает о разрешении.
Вечером в 7 часов идем в депо.
Там уже заранее должны были поставить столик для продажи билетов. %
Но в зале мы застаем неожиданную картину. Он переполнен. Столик да и скамьи в зале были смыты нахлынувшей толпой.
Люди громоздились и на эстраде.
Передо мной было море голов.
Куча записок с вопросами росла передо мной, на столике (типичные вопросы: существует ли Бог? верите ли вы в мощи? кто написал Евангелие? существует ли загробная жизнь? верите ли вы в чудо?).
После лекции была оживленная беседа.
На другой день в местной газете появилась заметка с выражением благодарности за популярное изложение евангельских истин, столь необходимых в наше тревожное, критическое время. Так "Бог отверз нам дверь для слова" и в этом случае.
Однако, то или иное препятствие перед лекцией я наблюдал как правило.
Оно подтвердилось вскоре еще в одном случае, а именно во время посещения маленького старинного русского городка Владимирской губернии - Юрьева-Польского, куда пригласили меня знакомые.
Приехав туда, я вздумал наклеить на улицах выпущенное нашим кружком еще в начале революции воззвание чисто-религиозного характера: в нем русский народ призывался к мирному труду и взаимному единению в духе Евангелия, во имя Христа.
Только наклеил несколько этих листочков - как вдруг подходит ко мне "милицейский": "Вы что тут клеите? А разрешение у вас есть? Кто вы? Откуда?" Пригласил меня в исполком. Там как раз происходило деловое собрание - сидели простые русские люди из мещан и рабочих. Они отнеслись ко мне не с угрозой, а с любопытством.
Я прошу отпустить меня, так как я должен читать лекцию. Не тут-то было: оказался задержанным. Сижу час, два. Наконец врывается в заседание знакомый врач, который участвовал в приглашении меня из Москвы. Выясняется моя личность - и меня милостиво отпускают.
Прав Достоевский не только, когда говорит:
"Гибель народу без слова Божия" - но и во второй половине этого знаменитого изречения: "ибо жаждет душа его слова и всякого прекрасного восприятия".
Лишнее доказательство этого я видел в русском Манчестере - Иванове-Вознесенске.
Под лекцию был снят городской театр.
Когда я пошел туда, я увидел огромный хвост на площади - это покупались входные билеты. Весь театр с тысячей мест был заполнен.
В беседе выступал известный коллекционер и владелец знаменитого местного музея Бурылин.
Он обратился к молодежи с кратким свидетельством о Боге: "Тут в прошлом году один юноша покончил с собой, оставив записку: если Бога нет, жить не стоит. Это печальное, но убедительное доказательство в пользу необходимости веры", - сказал он.
В заключение я пригласил желающих придти на другой день на специальное собрание для более близкого изложения вопроса по Евангелию. Мы думали воспользоваться для этого одной из комнат театра, ожидая человек 50-100.
Каково же было наше удивление, когда я увидал на другой день опять полный театральный зал (хотя уже не так набитый, как накануне).
Между тем, я намеревался теперь прочесть не лекцию, а одну из глав пророка Исайи:
"Жаждущие! Идите все к водам; даже и вы, у которых нет серебра, идите, покупайте и ешьте".
"Мои мысли не ваши мысли, ни ваши пути - пути Мои, говорит Господь. Но как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших, и мысли Мои выше мыслей ваших".
В иное время было бы странно выступать с Библией со сцены театра. Я упомянул об этом в своей речи. "Мы зачастую превращаем храм в театр - а на самом деле нужно театр превратить в храм. И вот революция духа приведет к этому и уже приводит. Материальная революция не может удовлетворить нас - нужно еще и преображение духа.
Я видел у вас на улицах колодцы; около каждого стоит икона, по-видимому, для освящения воды. Но был некогда день на земле, когда у одного колодца в Палестине сидел Сам Христос - и Он звал душу человеческую к утолению ее духовной жажды водою живой...
"Всякий пьющий воду сию возжаждет опять; а кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную"".
Там же была объявлена специальная лекция для молодежи. Нам позволили собраться в зале женской гимназии.
Однако, в час лекции собравшимся было объявлено, что в здании гимназии она состояться не может "вследствие карантина". Между тем толпа учащихся выросла до внушительных размеров (было человек 500). Стали вноситься разные предложения. В результате остановились на каком-то клубе и пошли всей массой. Это было оригинальное шествие молодежи по улицам - в такое время, да еще в этом огромном рабочем центре.
Пришли к зданию, но и тут препятствие - надо добиться разрешения. Ведутся переговоры по телефону. Но толпа молодежи лавой устремляется по лестницам, заливает зал. Шум, гвалт, как обычно среди юношей и подростков. Они стоят близко около меня - я говорю почти в упор. Излагаю свои мысли на тему: "Отвечает ли Евангелие запросам молодежи?" Я верил и верю, что русская молодежь обладает глубокой, пытливой душой, жаждущей цельности в жизни, как это выражает у Достоевского Алеша Карамазов: "Пойти за Христом не значит сходить к обедне, и отдать все Христу не значит дать два рубля нищим".
Мне всегда казалось, что именно к молодежи обращено прежде всего Евангелие, во всяком случае, к людям, молодым духом, способным мечтать, дерзать, томиться и жаждать, умеющим прямо смотреть на Солнце, в то время как люди, старые душой, предпочитают полусвет мещанских идеалов сытости и самодовольства.
О юность, мощь в тебе орлиная летать! Мицкевич У анархистовАнархизм относится к характерным элементам русской души, ибо безначалие, безудержность и исступление - искони ей родственны и близки.
Вне дисциплины государства народная душа имеет два выхода: или она падает вниз, в подполье первобытного, разнузданного дикаря (это безначальная стихийность, варварство, свобода без дисциплины); или она поднимается вверх, над государством, из царства необходимости в царство положительной, творческой свободы, царство благодати, - здесь государство не нужно, поскольку в душе царствует Бог.
Однажды, весной 1917 года, проходя по улицам Полтавы, я встретил агитаторов с кружками для сбора денег в пользу какой-то социалистической партии. Я отказался платить, сославшись на то, что я к этой партии не принадлежу. "К какой же вы партии принадлежите, товарищ?"
"Теократический анархист", - брякнул я им полушутя. "Что, что? Это что-то еще новое опять?"
- Государство совсем не будет нужно, когда человеческий авторитет уступит место Богу... - Посмеялись и отошли от меня.
Но в самом деле, разве не верно будет сказать, что лучшая "политика там, где нет никакой политики", там, где мыслями, чувствами и поступками человека управляет Высшее Абсолютное Существо?
Деятельность анархистов заметно оживилась зимой 1917- 18 г. в Москве. Я посетил некоторые их идейные центры, желая ближе познакомиться со взглядами вожаков этого движения.
Один из этих центров находился в здании Купеческого Клуба, на Малой Дмитровке, недалеко от Страстного монастыря. Большой серый дом. Широкая темная лестница, темноватый зал. Молодой анархист в штатском с винтовкой за плечами (солдат Черной гвардии) направляет меня к бледному молодому человеку, сидящему за столом. Его большие глаза сверкают как угли. Имя у него как нельзя более подходящее: Лев Черный. Он насиделся в тюрьмах при царском режиме, и теперь тоже вот у власти. Короткими фразами он раздает поручения. "Вы, такой-то, пойдете в подрывном отряде". "Вы кто? Желаете вступить в Черную гвардию? Имеете рекомендацию? Что? Этого, товарищ, недостаточно для нас".
Он охотно беседует со мной, развивая свои взгляды относительно свободы, сильной личности. Ото всего веет, как и от черного флага, развевающегося там на улице - темной зияющей бездной смерти, глядящей из глазных впадин черепа.
Грустно, грустно, как на кладбище! Так жалко этих молодых людей, души которых отравлены ядом смерти. Настрадались они и озлобились, не видя света, - а душа томится в тисках несвободы, в беспощадных оковах "священного закона железной решетки". "Тесно орлу в клетке". И если нет сил освободиться, то хоть попытаться разнести вдребезги напором могучего разлета ненавистные железные прутья! И тут же сложить свою буйную голову.
Лучше умереть за свободу, чем томиться в неволе.
Но ведь еще лучше жить в радостной, творческой свободе - без Бога она недоступна человеку. Разве не принес нам Христос Евангелие свободы: "Познаете истину - и истина сделает вас свободными".
"Всякий делающий грех есть раб греха... если Сын освободит вас, то вы истинно будете свободны".
На мои слова Лев Черный усмехнулся мягкой грустной улыбкой...
В религию он не верит, хотя и уважает искреннюю, свободную веру. Увы, ему знакома лишь религия богорабства, и неведома свобода богосыновства.
Прощаясь, он направляет меня к заведующему отделом пропаганды, и тот снабжает меня анархистской литературой.
С интересом он выслушивает мое приглашение на религиозные собрания, выражая им сочувствие уже потому, что они свободные.
* * *Несколько позже, проходя по Собачьей площадке у Арбата мимо красивого особняка бывшего сербского посольства, я прочитал на нем надпись:
"Союз немедленных социалистов".
Вхожу. Это опять секция анархистов. Мне охотно дают объяснения относительно данной фракции.
За столом сидят и пьют чай.
Живут на началах коммуны, причем на нужды партии производятся экспроприации магазинов по ордеру комитета.
Приводят меня в маленькую комнату. Тут картина довольно жуткая. Это рабочая комната одного из "немедленных", специально прибывшего из-за границы, тропического мавра: сам он - красавец, с бронзовым лицом, черными волосами и большими веселыми глазами - стоит у стола и начиняет бомбы с таким преспокойным видом, как будто стол перед ним завален не страшными орудиями смерти, а картошкой или артишоками (некоторые бомбы напоминают своей формой плоды этого рода). А ведь только одно неосторожное движение - и все кругом будет сметено ураганом разрушения!
Слова о христианстве они слушали охотно, ибо чувствовали в нем также протест духа против материи, свободы против необходимости. По их словам, мы с ними расходимся только в способах достижения свободы личности.
Пользуясь их радушным приглашением, я зашел еще раз в этот же клуб "немедленных социалистов".
Теперь ощущалось во всех их какая-то нервность, словно они готовились к чему-то решительному. Меня встретили сухо, а некоторые и подозрительно. Передали какому-то румыну, и он повел меня наверх.
Я вижу, что он мне не доверяет и во время моего рассказа зорко в меня всматривается.
Вдруг он вынимает маленький никелевый револьвер, кладет на стол и, хлопнув по нему рукой, с холодным спокойствием, энергично спрашивает меня: "Цель вашего прихода, товарищ?"
"Цель - вот она", решил я ответить ему игрой слов, чтобы рассеять его суровость.
Протянув руку за пазуху (лишь потом я оценил всю опасность этого жеста), я дал ему брошюру - "Цель христианских студенческих кружков".
Он повертел брошюру. "Ваши товарищи, - говорю я, - пригласили меня зайти и порассказать о нашем кружке... Я захватил нашу литературу". - "Видите ли, вы попали в неудачное время... Мы переживаем очень серьезный момент".
- А штучка интересная, - говорю я, указывая на револьвер, имевший вид маленькой никелевой зажигалки.
- Да, интересная... Бьет на двести шагов без промаха. Хотите, становитесь, я вас сниму... - сказал он не то шутя, не то стращая.
- Нет, уж я вам и так верю.
В общем я чувствовал, что наш разговор словно скользит по лезвию бритвы: скажешь одно неосторожное слово - и вмиг обратишься из собеседника во врага, в шпиона, с которым говорить надо лишь посредством стального дула.
Оказалось, что в предстоящую ночь назначена была советской властью генеральная облава на анархистов в Москве.
Я в тот вечер уезжал из Москвы в Тулу для чтения лекций.
По приезде, я узнал, что все 19 особняков, занятых анархистами, были разгромлены.
На сером фешенебельном фасаде Купеческого Клуба зияли красноватые дыры от артиллерийского огня: осыпалась штукатурка, и торчала по краям пробитых отверстий кирпичная кайма, розовато-бурая, словно запекшаяся кровь.
Вспомнил своих собеседников - где то они? да и живы ли?
В эту ночь (на 13 апреля 1918 года) они кидались бомбами, "головами игралися", как буйная вольница народного былинного героя Васьки Буслаева...
Страда революцииРеволюция постепенно изживала свою весну - и вступала в суровую полосу.
Широкий размах, чисто русская щедрость и утопизм выражались вначале во многих непрактичных шагах. Была, например, отменена оплата почты и даже езды по железным дорогам.
Но "деньги любят счет", и со временем наивный идеализм уступил место реальности. Я шутил тогда по этому поводу, что в революцию вход бесплатный, а выход из нее платный.
18 февраля 1918 года в Москве над Храмом Спасителя видели странное световое явление: лучи заходящего солнца образовали крест. Это было отмечено в газетах.
Народ увидел в этом знамение. Россия, поистине, приняла на себя крест величайшего в мире переворота. И не сбросила его, а понесла, и несет доселе, чтобы изнутри изжить до конца страдание и голода, и эпидемий, и духовной разрухи.
Как-то в 1910 году в Ярославле я шел в крестном ходу. В толпе был странник в железных веригах, с железной шапкой, обшитой сукном, и тяжелой железной палицей. Он рассказал мне свою историю. Был купцом в Москве и в юности много грешил. Потом заболел смертельно и дал обет, если выздоровеет, пойти с веригами по святым местам. В Ростове Великом некий старец Иосиф благословил его на этот подвиг. Это был статный, пригожий человек лет 35 с тонким орлиным носом, с длинными черными кудрями, сожженным и обветренным коричневым лицом и глубоко запавшими черными, горящими глазами.
- Что, по-вашему, самое главное в жизни? - спросил я его.
- Все перенести - вот главное, - ответил он мне. ("Претерпевший до конца спасется" - это сказано и в Евангелии).
Терпение - любимая добродетель русского народа.
Один американец в беседе со мной так охарактеризовал разницу между американским и русским солдатом:
"Если американец очутится в окопах, залитых водой, - то он со всей энергией и настойчивостью эту воду выкачает. А русский солдат будет терпеливо стоять по колено в воде".
Такова разница между активной и пассивной энергией, пожалуй, та самая, которую Л. Толстой иллюстрировал типами Наполеона и Кутузова (в романе "Война и мир").
Эти два луча, скрестившиеся над Москвой, были действительно пророческими: - над Русью скрестились два меча, красный и белый, повергнув ее во все ужасы гражданской войны.
О Русь! На тебя дух мести мечной восстал В. Иванов Весной 1918 г. я поехал в Самару на съезд христианских студенческих кружков.
Было решено усилить работу по распространению Евангелия среди народа. Так как уже неоднократно встречались затруднения в этой работе со стороны православного духовенства - мы решили отправиться целой группой к местному архиерею для объяснения своих целей. Владыка сам не мог нас в тот день принять - и он поручил это сделать группе местных священников.
Это было знаменательное собрание духовенства и мирян в большом зале архиерейского дома. Против нас выступал священник-миссионер (по борьбе с сектантством). Он говорил, что исследование Св. Писания мирянами всегда создавало только ереси и секты. В ответ на это мы сказали, что хотим работать с благословения Церкви и под руководством пастырей. Один из нас, окончивший Петербургскую Духовную Академию, говорил вдохновенно на основании пророков Ветхого Завета, напоминая пастырям об их ответственности за мирян: "Горе пастырям Израилевым, которые пасли самих себя! Не стадо ли должны пасти пастыри? Вы ели тук и волною одевались, откормленных овец закалали, а стада не пасли. Слабых не укрепляли, и больной овцы не врачевали, и пораненой не перевязывали, и угнанной не возвращали, и потерянной не искали, а правили ими с насилием и жестокостью. И рассеялись они без пастыря... Блуждают овцы Мои по всем горам... и никто не ищет их... Так говорит Господь Бог: вот, Я - на пастырей, и взыщу овец Моих от руки их, и не дам им более пасти овец". [Иез. 34.]
Он говорил пламенно, и голос его звучал пророчески. Это был крик сердца искреннего православного мирянина, болеющего душой о разрухе в Церкви. Его слушали очень внимательно. После того некоторые священники высказались за поддержку этого мирянского движения. (И действительно, они впоследствии приглашали некоторых из нас, в том числе и меня, говорить проповеди с церковной кафедры.)
Один из них, соборный протоиерей Л. (ум. 1920 г.), пригласил меня однажды говорить в местном кафедральном Соборе. Это было в праздник Сретения - и я говорил на тему: "Готовься к сретению твоего Господа".
Не в пример упомянутому миссионеру, этот старец отличался широтою и терпимостью. Одна старушка спросила его однажды: "Батюшка, можно ли ходить на собрания к баптистам?".
- А что они там делают? - спросил он (хотя сам хорошо знал об этом).
- Читают слово Божие.
- Ну, это добро. Конечно, можно ходить.
Этот старец советовал мне также в проповеди Евангелия подчеркивать не сухие нравственные нормы, а благодатные возможности, не - "ты должен", а "ты можешь".
Как-то я был приглашен на престольный праздник одного из храмов: мне было предложено на вечернем собрании сыграть на скрипке. Во время ужина я оказался соседом миссионера, возражавшего тогда в архиерейском доме против евангельской работы мирян.
Одно время мы остались в комнате вдвоем. Я воспользовался этим и говорю ему: "Батюшка, вы сказали, что от чтения Св. Писания происходят ереси. А вот тут, у Иоанна Златоуста, говорится: "от незнания Писания происходят ереси и развратная жизнь"". И я протянул ему листок местного церковного издания с отрывками из Отцов Церкви.
Священник ничего не ответил мне и молча продолжал есть клубнику, лежавшую перед ним на тарелке.
* * *В начале июня 1918 г. Самару осаждали чехословацкие легионы. Я жил на краю города, на Уральской улице. Недалеко были окопы. Иногда вечером, после пушечного выстрела, вдруг слышишь душераздирающие стоны - это кричат раненые. Один снаряд разорвался перед окном нашего дома, но без вреда. С раннего утра до вечера зловеще взвывали гранаты над городом. Одна из них влетела в комнату сапожника, жившего на соседнем дворе - и вся семья, состоявшая из пяти человек, была убита.
Однажды я шел по улице. Вдруг, в нескольких шагах передо мной, упала отломившаяся ветка, и ружейная пуля ударилась в штукатурку стены.
Словом, я оказался в полосе фронта.
Десятилетний сын хозяина, Юрик, просил отца увести его на ночь к бабушке, жившей в более безопасной части города, но отец, человек верующий, спросил его: "Разве Христос не может тебя защитить?" - "Ну да, может"... - сконфузившись ответил мальчик.
На другой день, после обычной ночной перестрелки, мальчик рассказывал с сияющим лицом, что Христос его хранил. Это был прекрасный урок Закона Божия.
В эти дни я читал лекцию к молодежи в зале Реального училища. Во время нашего собрания ухали далекие пушки - и народу было мало. (Когда бой кончился, я повторил ее - и тогда собрался полный актовый зал в Университете.)
5 июня на заре я услышал странное оживление по улицам. Шли какие-то солдаты с ручными бомбами в руках, заглядывая под каждые ворота - в опасении, не скрываются ли там большевики.
Какой-то молодой человек, схваченный ими, клялся и божился, что он не коммунист: его подвела кожаная куртка. Он был отпущен на свободу.
Солдаты говорили на чужом языке: это были чехи.
В городе водворилась новая власть - так называемая учредиловская, т. е. составленная из членов Учредительного Собрания. Комендантом города был чешский полковник Ребенда.
Сторонники новой власти ликовали. Не обошлось без диких инцидентов. Двое членов исполкома подверглись самосуду толпы на улице.
Иных отводили за город и там расстреливали.
В яркий солнечный день народ высыпал смотреть окопы. Там были еще неубранные трупы. Не забуду тяжелой сцены. В окопах, прислонившись к земляной стенке, "сидел" мертвый красноармеец. Его щека была раздута от выстрела. В зубах у него торчала папироса. По виду это был простой русский крестьянин. Толпа глумилась над ним.
У меня душа ныла от боли при виде этого.
Я подошел к краю и открыто перекрестился, сняв шапку.
Помню, в это мгновение все притихли.
После этого я ушел оттуда прочь, унося в душе горькое чувство стыда за человека.
В газетах писались фельетоны и статьи о преследованиях отступавших большевиков - они должны были бежать через болота, иногда вплавь. Много их потонуло там. "А вчерась я вытащил комиссара... с икрой, тыщ на шашнадцать", - похвалялся кто-то из мужиков (в одном из газетных рассказов).
Тысячи молодых русских жизней погибли во время этого отступления.
Через несколько дней торжественно хоронили чешских солдат.
Они несколько лет тому назад покинули свою родину, своих матерей, отцов и жен, чтобы уже не увидеть их никогда на этой земле.
"Белая мать... Красная мать".
* * *Летом 1918 года Самарский Педагогический Институт был преобразован в Университет. Солидные академические силы из Петроградского и Казанского Университетов преподавали в нем. [Проф. Нечаев, академик Перец, проф. Ивановский и др.]
В день открытия Университета специальная комиссия последнего поручила мне прочесть публичную лекцию на тему: "Смысл высшего образования". [Подобные лекции были прочитаны в этот день разными лицами по поручению Университета в различных видных залах города.] В ней я проводил разницу между книжной учебой и жизненной мудростью, живым знанием, которое невозможно без познания живого Источника всякой мудрости и всяческого бытия.
Вскоре обнаружился еще один повод для моих публичных выступлений. Ощущая острый недостаток в деньгах, правительство вздумало вновь ввести винную монополию, как известно, отмененную еще царским правительством во время великой войны.
Я, в союзе с одним молодым энергичным священником, устроил собрание протеста.
Затем, при участии некоторых профессоров Университета (как Нечаев, Тарасов), мы организовали коллективную лекцию о трезвости - сначала в кинематографе "Триумф", а затем в самом большом зале Самары "Олимп".
Народу собралось много. Сочувствующие антиалкогольному протесту давали свои подписи - их набралось около тысячи.
С этими подписями и резолюцией, одобренной слушателями, мы вдвоем со священником пошли к министру внутренних дел К.
Он принял нас. "Что же мы поделаем? - сказал он. - Нам нужно сейчас 60 миллионов золотом. Достаньте их нам - и мы не введем монополии".
Монополия, в конце концов, не была введена - ибо вскоре белая власть должна была уйти из Самары и уступить место большевикам.
Не могу сказать еще несколько слов об упомянутом только что священнике.
Это был человек прямой и решительный.
Когда процессы о мощах вскрыли немало неправды внутри Церкви - он выступил с горячим словом на Епархиальном собрании духовенства, призывая последнее открыто признать перед народом, что были действительно случаи обмана с мощами, покрываемые некоторыми представителями высшего духовенства - и, раз эти факты теперь твердо установлены и стали известны всему духовенству, оно должно открыть всю правду и, по долгу пастырской совести и ради авторитета Церкви, отмежеваться от неблаговидных действий отдельных духовных лиц.
Миссионер П. весьма энергично восстал против священника, резко осудив его предложение.
Священнику пришлось покинуть собрание, и вскоре после этого он "ушел на покой", оставив на время пастырскую деятельность и поступив на гражданскую службу.
По поводу мощей действительно были установлены случаи недобросовестности: находили искусственно сделанные фигуры, воск, опилки и проч. в раках угодников. [В присутствии местных епископов, скрепивших подписью составленные при этом протоколы.] В других гробницах не было обнаружено нетленных останков, хотя об этом свидетельствовали песнопения в честь данных святых (так, например, в гробнице Преподобного Сергия Радонежского были найдены лишь кости и часть волос на темени; по распоряжению власти гроб был снабжен стеклянной крышкой, через которую все желающие могли видеть упомянутые останки).
Я сам видел мощи Виленских мучеников (Антония, Иоанна и Евстафия). Они были выставлены в Москве, на Петровке, в помещении Наркомздрава - в стеклянном ящике.
Впечатление они производят страшное.
Перед вами картина неполного тления.
Почти вся кожа тела цела; она серовато-желтого цвета, словно пергамент, тесно обтягивающий кости скелета.
Но лица почти обнажены: оскалены зубы, зияют пустые впадины гл |