Верю в бессмертие

Народу Божьему нашего братства имя Николая Ерофеевича Бойко стало известно с 1968 года, когда его фамилия появилась в списках узников, осужденных за веру в Иисуса Христа. С первого дня обращения к Господу он с радостью исповедовал имя Иисуса Христа всем людям, за что неоднократно лишался свободы. Одному Богу известно, сколько издевательств претерпел Николай Ерофеевич в неволе. Его лишали свиданий, не отдавали писем и в буквальном смысле уничтожали, сажая в камеру—холодильник в то время, когда у него было воспаление легких.

Но, по неизреченной Своей милости, Господь сберегал жизнь Своему слуге. Он оставался непреклонным и не шел на сотрудничество с гонителями.

Живым отпускать Николая Ерофеевича на свободу гонители не намеревались, а дорогой брат с помощью Божьей выжил, остался верным в огне невероятных испытаний и, по молитвам народа Господнего, в 1988 году был дарован независимому братству.

15 лет свободы Николай Ерофеевич провел в ревностном служении: сколько было сил — нес пресвитерское служение, был членом межобластного совета и ответственным служителем по делу домостроительства в Одесском объединении МСЦ ЕХБ.

Его глубоко почтенный 82-летний возраст — яркое доказательство того, что жребий наш всецело находится в руках Господа и вовсе не условия существования определяют длительность жизни, а лишь Божья воля. Несмотря на суровый путь, он достиг рубежа большей крепости и отошел к Господу как и насыщенные днями патриархи. Земная брань его закончилась победно.

Родился я в небольшом селе Прибужаны (3 км. от города Вознесенска) Николаевской области. Фактическую дату моего рождения мама не помнила. Уточнить не удалось, так как в гражданскую войну архив был сожжен. Позже выяснилось, что я родился в один день с далекой родственницей, а это значит: 26 февраля 1923 года, но в моих документах дата рождения значится: 9 января 1922 года, потому что я ее назвал произвольно, когда хотел поступить в техникум.

Детство мое было трудное. В 1933 году на Украине свирепствовал голод. Четверо детей в нашей семье умерли младенцами. Живыми остались я, две сестры и брат. Родители мои считали себя православными, но в Бога не верили. Не помню, чтобы они говорили нам о Боге или учили молиться. Мне сказали, что Бога нет, и я в это поверил. О верующих не слыхал, никогда с ними не встречался и, можно сказать, не интересовался.

Первые три года в школе я учился средне, а с 5 по 7 класс вышел в отличники. Меня избрали старостой. Затем я вступил в комсомол и стал секретарем комсомольской организации. В мои обязанности входило: собирать взносы, проводить тематические беседы, планировать различные мероприятия, посещать церковь: нет ли среди молящихся комсомольцев.

Окончив школу, я очень хотел поступить в Херсонский морской техникум на штурмана дальнего плавания. Конкурс был большой, к тому же обучение — платное, а в семье денег не было почти никаких. Пришлось со своей мечтой расстаться. Окончил я простое техучилище и работал в керамическом цехе.

Родители мои с утра до ночи изнемогали на колхозных полях. Изо всех сил я старался и много помогал им по хозяйству. Иногда даже заменял маму на кухне: что-то простенькое варил для семьи.

8 июня 1941 года Вознесенский райвоенкомат призвал меня в армию. 11 июня я прибыл в артиллерийскую часть, которая дислоцировалась в городе Лида, недалеко от польского города Белосток. На усадьбе богатого помещика располагалась полковая школа, где я проучился всего десять дней. В субботу вечером, 21 июня, ни о чем не тревожась, мы смотрели кино, а ранним воскресным утром нас разбудила автоматная очередь выстрелов и взрывы бомб, бросаемых немцами с самолетов...

На улице не стихал истерический крик. Некоторые солдаты выскочили на поляну, где мы маршировали в предыдущие дни и попали под ожесточенный обстрел: кого убило, кого ранило... Выбежал на улицу и я. Немцы с самолетов бросали зажигательные фосфорные бомбы и безостановочно стреляли, подкашивая солдат. Я метался вокруг большого дерева, уворачиваясь от пуль. Из офицерского состава живым остался только дежурный майор, он был с нами в полковой школе. Остальных офицеров (они жили в поселке) за ночь перерезали.

Воинские части отступали, а уцелевшие солдаты оставались в школе. На третий день майору удалось связаться с начальством, и нас ночью вывели из городка. В дорогу выдали несколько пачек пшенного концентрата и предупредили, чтобы ни в коем случае ни в один дом не заходили и не просили ни пить, ни есть, так как озлобленные местные жители убивали русских солдат.

Съестные запасы быстро кончились. Мы шли голодными. На пути встречались убитые, но я по совести не мог брать у них уцелевший паек, а заходить к жителям боялся.

Впереди нас шли на прорыв солдаты с оружием, они отстреливались, а за ними проскакивали мы. Десять дней я шел пешком без сна и без еды. Научился спать на ходу. Не дойдя до Минска километров шесть, я зашел в крайний домик какого-то села.

"Сынок, тут полно немцев!" — в ужасе всплеснула руками хозяйка.

"Нет ли у вас одежды переодеться?" — попросил я.

Она дала какие-то брюки и рубашку и посоветовала идти через село, потому что кругом — топкие болота.

Село длинное. Улица широкая. Насвистывая какую-то песенку, я шел вприпрыжку, делая вид, что местный.

Солнце поднялось уже высоко, когда я прошел полсела.

Вдруг сзади слышу: "Halt!" Я понял, что окрикнули меня, но не подал виду.

— Russ halt! — крикнули еще громче и настойчивей.

Я оглянулся.

— Коmmen, коmmеn! — сказал немец и жестом руки потребовал подойти к нему.

Я подошел.

— Soldat?

— Нет, — обманул я.

Он моментально снял с меня кепку, а я — острижен...

— Soldat, soldat! — и привел меня к небольшому домику.

Приказал сесть.

Как только я сел, сразу уснул. Проснулся лишь вечером, и то от сильного удара. Видно, меня долго били, я чувствовал удары, а пробудиться не мог. Немец указал мне на колонну пленных. В ней стояли и гражданские, и военные, среди которых было много из командного состава и рядовых солдат.

Нас гнали до Бреста через Барановичи, Слоним, Волковыск. В городе немного задержали и поездом отправили в Германию. Прибыв в город Кюстрин, нас построили в шеренги по 5 человек и присвоили каждому пленному номерной знак.

— Коммунисты есть? — спрашивали через переводчика.

Молчание.

— Комиссары? Командиры? Никто не вышел.

— Комсомольцы есть?

Я за это время настолько истощал и утомился, что не хотел жить. Думал: пусть лучше расстреляют, и поднял руку. За мной еще несколько человек робко подняли руку, и мы вышли вперед.

Немцы пошли по рядам изможденных пленных, тщательно всматриваясь в лица и без труда вывели еще 85 человек! По лицу не трудно определить, кто есть кто.

Затем переправили нас в концентрационный лагерь "Sachsenhausen" (недалеко от г. Ораниенбурга). Туда сгоняли всех командиров, коммунистов. Кормили брюквой, турнепсом. Выдавали 300 г. хлеба на день. Выпекали его, примешивая свеклу и опилки.

На работу выводили разгружать баржи со стройматериалами: носили цемент в мешках, кирпичи перебрасывали на берег, по цепочке передавая друг другу. Одеты мы были в старые зеленые шинели и гимнастерки, которые носили солдаты еще при царе. Истощенные — кожа и кости, без преувеличения. Шинель висела на нас, как на чучелах. В них невозможно было двигаться. Мы снимали их и работали в одних гимнастерках. От сырости, холода и голода люди умирали как мухи. Видеть умирающих от голода — не приведи Господь, какая это ужасная смерть! Умирали и от побоев.

Жизнь для меня потеряла всякий смысл, но, несмотря на безысходность, в эти тягостные годы я о Боге не думал, потому что меня убедили, что Его нет.

А время шло. Силы мои таяли. В очередной раз мы носили с баржи на берег мешки с цементом. Мне было всего 18 лет, но я был настолько истощен, что мешок цемента по весу был тяжелее меня. Два еще крепких пленных (они только прибыли) положили мне на спину мешок, и я, еле переставляя ноги, пошел. Ближе к берегу мешок меня "повел", я зашатался. Чувствую, сейчас упаду, и мешок меня придавит. Как я ни старался удержаться на ногах, все же рухнул. Мешок упал рядом, лопнул, цемент рассыпался. Конвоир, увидев такую картину, подскочил ко мне с автоматом, на конце которого был штык. Он пронзил бы меня насквозь, если бы я, собрав последние силы, не увернулся. Штыком он все же достал меня и проткнул мне ногу выше колена. Сгоряча я побежал. Немец вскинул автомат. Пленные закричали в голос, и он не спустил курок. И только тут я ощутил, что по ноге стекает кровь... Оторвав со спинки гимнастерки полосу, я перевязал рану и занес, конечно, инфекцию. Пошло заражение.

В концлагере не было ни врачей, ни санитаров и никаких медикаментов. Рана не заживала. Я не мог уже выходить на работу. Понимал, что жизнь моя приближается к концу... Но я же такой молодой!.. — жалел я сам себя. Для чего, вообще, человек живет? Есть ли смысл жить? Эти и многие другие вопросы вставали в моей душе, томили, но ответа на них я не находил.

"Лучше уйти из жизни, чем так мучиться!" — толкала на самоубийство назойливая мысль. А сердце бунтовало: "Зачем умирать так рано? Клоп и тот живет 300 лет! Неужели человек — такое разумное существо и должен так безумно кончать жизнь?!" Внутри меня нарастала борьба и тревожил какой-то, еще до конца не осознанный, поиск смысла жизни.

Зима 1941 — 1942 гг. в Германии выпала холодная. Лагерь наш скрывался в лесной глуши. Мы находились в постоянном оцеплении конвоя. В бараке — промозглый холод, топить нечем. Начальник концлагеря выгнал всех инвалидов собирать в лесу щепки, хворост. Я еле передвигался с палочкой, но и меня заставили собирать. Те, кто был здоровьем покрепче, заносили охапки хвороста в барак к топкам печей. Сдвигая в кучи палкой сухие ветки, я изредка нагибался, чтобы поднять ветку покрупнее, и так потихоньку шел. И вдруг под кустом мелькнула какая-то грязная бумажка. Я склонился и поднял сложенный в несколько раз листок. На всякий случай решил его развернуть и, если пустой, бросить. Осторожно, чтобы не разорвать мокрый листок, развернул — что-то написано, причем по-русски! Оглянулся: не видит ли кто? И стал читать: молитва "Отче наш"! От темени головы до подошвы ног, по всему телу пробежала необъяснимо радостная дрожь. Читал, поглощая буквально каждое слово. Эта молитва меня сразила. Я заплакал. Значит, у обреченных, таких как я, людей, есть на небесах Отец! От этой мысли я ощутил внутреннюю силу, какой раньше не знал. Неведомое мне чувство радости заливало мою исстрадавшуюся душу.

До сих пор я не нахожу слов, чтобы передать то блаженство духа, которое я ощутил в тот момент, когда держал этот невзрачный листок с бесценными словами! Есть Бог! — ликовало мое сердце! Есть Бог! Это был поворотный момент в моей жизни. Я не мог назвать случайностью бесценную находку!

Если бы я нашел эту молитву на немецком языке — что удивительного в этом? — Германия. Но найти молитву на русском языке здесь, в глубоком немецком тылу, — это же чудо! Ясно, что только русский пленный мог привезти ее на эту землю скорби. И, кто знает, не умирая ли, несчастный выпустил ее из рук?! Пути Господни неисповедимы!

Бережно сложив влажный листок, я спрятал его в кармане гимнастерки. Придя в барак, первым делом выучил эту молитву наизусть: листок могут отнять, а из памяти — кто похитит? И не только выучил, но утром и вечером молился этой Божьей молитвой. Это было мое первое осознанное обращение к Богу. Я даже боялся забыть помолиться. Повторяя слова этой необыкновенной молитвы, я чувствовал, как нежно Господь касается моего сердца.

Несколько дней я старательно, без ошибки повторял ставшие мне дорогими слова, а потом стал вдумываться в их смысл. Какая-то сила исходила из каждого слова!

"Отче наш..." — значит я больше — не сирота, всеми забытый!

"Сущий на небесах..." — вот, где живет мой Бог! Почему я раньше об этом не знал? Растроганный до глубины души, я решил, что имею право открыть Богу свою нужду.

"Господи! Если Ты есть, то спаси меня, — вырвался стон из моей души. — Если Ты есть, помоги мне, Ты видишь мое состояние: еще немного, и жизнь моя оборвется..."

Не зная ничего ни об учении Христа, ни о том, что Бог отвечает на молитвы, я все же ожидал, что в моей жизни что-то изменится. Судя по обстановке в лагере, глядя на ежедневно умирающих заключенных, немыслимо было ожидать медицинской помощи, но прошло совсем немного времени, как вдруг переводчик, войдя в барак, объявил: "Всем инвалидам, калекам и больным — на прием к врачу!"

Сердце мое радостно и уверенно затрепетало: "Это Бог ответил на мою молитву!"

Выстроился весь горемычный народ и по очереди входил к врачу. Из всех больных врач назначил на операцию четверых, в том числе и меня. Дня через три нас погрузили в прицеп трактора и повезли под конвоем в госпиталь. Хирург обработал мою рану, наложил повязку и приказал: "Не развязывай".

Я послушно ходил с этой повязкой, пока она не стерлась.

Молитву "Отче наш" я не забывал, и заметил, что после молитвы мне становилось стыдно ругаться, курить — совесть судила. Бросил я курить, старался не ругаться — и совесть успокоилась. Позже я понял, что это Дух Святой обличал меня за плохие поступки.

Через несколько месяцев после операции приехал в лагерь бауэр (фермер) и у начальника попросил пленных для уборки картофеля. "У меня одни инвалиды, кто пойдет, забирай..."

Пленные, конечно и я, радостно засуетились в надежде, что на поле удастся поесть картофель. Две недели нас возили на уборку. Для меня в тот год сырой картофель казался вкуснее, чем жареный, — до такой степени я был истощен. Во время работы мы вытирали сырые клубни полой шинели или рукавом рубашки — и ели. К обеду хозяин специально для нас варил картофель "в мундирах", — какое это было неслыханное лакомство! Пленные заметно окрепли, но, увы! уборка закончилась...

Поскольку я оставался нетрудоспособным, меня и еще нескольких пленных отправили в концлагерь "Сименсштадт". В этом тоже сказалась милость Божья и, конечно, ответ на мои молитвы.

Здесь нас, беспомощных и истощенных инвалидов, гоняли три километра пешком на завод. Можешь не можешь, но ты должен строить щитовые деревянные бараки. Хозяин завода, фабрикант, был заинтересован, чтобы худо-бедно, но рабочие давали продукцию, поэтому нас кормили чуть лучше. На завод привозили обед. Никто меня не наставлял, но сердце побуждало просить благословение на пищу. Я в присутствии всех склонялся на колени, молился, а потом ел. После еды — благодарил Бога за пищу.

Немец, привозивший обед, заметил, что я молюсь, и принес мне словарь, чтобы как-то объясниться. (Но я еще со школьной скамьи знал немного немецкий язык. В лагере иногда попадались немецкие газеты, и я занимался самообразованием. Постепенно освоился и знал, что происходит на фронте, рассказывал об этом товарищам по несчастью.)

"Ты веришь в Бога?" — удивился немец.

"Да", — ответил я односложно, потому что с ними любой контакт был запрещен. Чуть позже он принес мне на русском языке религиозную книгу какого-то католика. В ней говорилось о Христе, но, как я позже понял, настолько искаженно, явные небылицы, которые я по неведению принял за чистую монету, — другого-то, истинного, я ничего не знал.

Долгое время нас продержали на строительстве бараков. Строили так: сначала подготавливали площадку, затем забивали сваи. На сваи клали балки, а на них уже собирали щиты.

Начальник разговаривал с рабочими по-немецки, но никто его не понимал. Пленные смотрели на него с недоумением, не зная, что делать, а он бил их прикладом.

"Николай, чего он хочет от нас, переведи. За что он нас бьет?" — попросили ребята.

Я возьми, да скажи: "Берите лопаты, подгоняйте вагонетки и расчищайте площадку для строительства".

Ребята, довольные, принялись за дело. От начальника это не ускользнуло.

— Ты понимаешь по-немецки?!

— Немного.

— Пойдем, будешь у меня переводчиком.

С тех пор я переводил все распоряжения начальника и работал с ребятами наравне.

А тут сбежал лагерный переводчик (он был родом из Москвы). Начальник лагеря приказал мне быть переводчиком. И я переводил: на работе, в лагере и в больнице. Больные приходили к врачу, а он не понимал, на что они жалуются.

В 1943 году в лагере появился человек в немецкой военной форме, но говорил чисто по-русски, чему мы немало удивились и даже насторожились.

"Объяви по лагерю, чтобы все пришли на место сбора, сейчас будет собрание".

Я объявил.

Оказалось, это был русский офицер, власовец. Он вербовал пленных на фронт. "Кто желает идти во Власовскую армию, подавайте заявления", — предложил он и пообещал временами наведываться в наш барак.

Кое-кто уже подал заявление. Я стал их отговаривать. (В то время в моем понимании уже четко сформировалось убеждение: если ругаться — грех перед Богом, то тем более убивать.) "Вы что? Это ж убивать своих, брат брата?!"

Пленные от безысходности готовы были на все, лишь бы вырваться отсюда. "Я выйду, немного окрепну и непременно убегу к

своим..."

"Оттуда убежать труднее, чем отсюда", — отговаривал я других и сам не хотел показываться на глаза власовцу. Как только он появлялся в бараке, я уходил в самый дальний угол и прятался. Меня искали, кричали: "Куда девался переводчик?" Я не отзывался. Несколько раз меня не находили и мне сходило это с рук. Однажды все-таки меня разыскали в моем укрытии и привели в кабинет начальника.

— Ты почему прячешься?

— Не хочу вербоваться в эту армию, — откровенно признался я.

— Так ты что? Большевик? Коммунист? — И началось!

Хотя я был и переводчиком, но меня крепко избили.

— Завтра выходишь на работу, большевик! — приказал начальник.

Пришел я в барак, стал рассуждать: ходить я могу, нога мало-помалу зажила. Выйду на работу, и они меня в дороге пристрелят, как коммуниста. Я стал усиленно молиться Богу. Не один раз я видел, как чудно Он меня защищает, но смерти все равно боялся... Молился я почти всю ночь: Господи, сохрани меня.

Утром вместе с бригадой я стоял на вахте. Там меня встретил шеф кухни: "Ты куда?" Я объяснил, что произошло. Он попросил бригадира не выводить рабочих за вахту, а сам побежал в штаб.

"У меня нет переводчика на кухне! Я уже замучился: говорю взять одни продукты, приносят другие. Пусть Бойко поможет мне..." — и выхлопотал меня.

На кухне я окреп физически, и меня потянуло на родину. Из газет я знал, что наша армия подошла уже к Одеру. А тут еще паренек из Ленинграда меня утвердил в намерении бежать: "Знаешь, как только наши перейдут Одер, немцы или нас расстреляют, или к американцам отправят. Лучше уйти..."

Стараясь не вызвать подозрений, мы осторожно готовились к побегу и в один вечер сбежали... В нас стреляли, но мы были достаточно далеко, пули нас не настигли. Бежали всю ночь. Днем шли осторожно, так как на нас — пленная одежда.

Но когда увидели, что немцы сами в панике разбегались кто куда, не обращая на нас никакого внимания, пошли смелее.

Перешли линию фронта! Увидели своих, русских!

Встретившись со своими солдатами, объяснили, откуда мы. Да и глядя на нашу одежду, нас не трудно было понять. Солдаты отправили нас в тыл к командиру. Там меня определили в артиллерийский полк, и я пошел с нашими войсками на Берлин.

Удивительно, но я встретился с пленными того лагеря, откуда я бежал. "Ты живой?! Не может быть! Мы видели ваши трупы!" Оказывается, лагерное начальство, чтобы устрашить оставшихся пленных, притащили к лагерю два трупа. "Кто будет бежать, тех ожидает такая же участь!" — пригрозили они.

В этот раз я отчетливо понял, что Господь слышал мои молитвы и отвечал на них. После этого я стал смотреть на жизнь совершенно иначе.

Кончились ужасные годы войны. Все солдаты мечтали об одном: поскорее вернуться на родину, к семье, к родным и близким! В основном все уезжали, лишь некоторых еще задерживали в Германии.

В декабре 1945 года военное командование совершенно неожиданно сообщило, что на меня, как на изменника родины, заведено уголовное дело.

Капитан, ведущий следствие, в материалах дела писал: "Бойко с оружием в руках добровольно сдался в плен..."

"Извините! — возразил я. — Как вы, офицер, можете писать такую ложь?! Я попал в плен, не пройдя даже курс молодого бойца. Присяги не принимал — мне не имели права выдавать оружие! К тому же, перед началом войны даже принявшим присягу давали винтовку одну на троих!"

"Ты был комсомольцем и должен был найти оружие, застрелиться, но не сдаваться живым в плен!" — заявил офицер.

"Это другое дело! Но зачем писать: “с оружием добровольно сдался в плен”?.."

Объяснять было совершенно бесполезно. Суд вынес приговор: "15 лет каторжных работ, 5 лет ссылки и 5 лет поражения в правах".

Отбывать срок наказания меня отправили в Воркуту.

Милосердный Господь! Как бы я все это пережил, если бы не встретился с Ним, если бы не научился молиться Ему! Не было дня, чтобы я не взывал к Нему. Я был убежден, что Бог есть! Что Он слышит мои молитвы и знает, как несправедливо меня осудили. Сознание того, что Божья рука ведет меня по неведомому пути, утешало меня, потому ни разочарования, ни сожаления у меня не было.

Этап прибыл в Воркуту... Начались мои скитания по тюрьмам. Как я жаждал встретить среди заключенных верующих и услышать что-нибудь о Боге. Во мне крепла вера в живого Бога, потому что Он отвечал на мои молитвы. Правда, вначале от удивления и смущения я думал: а вдруг это совпадение? Еще и еще раз перепроверял и приходил к твердому убеждению, что это были чудные действия Божьей руки.

Сейчас мне понятно, что в то время я фактически не знал Бога, как должно, а только верил, что Он есть. Сколько я потом встречал людей, которые не отрицали бытие Бога, но в них не было живой веры, которая принесла бы им уверенность в спасении. Они не имели жизни вечной, а это свидетельствовало о том, что они в действительности не сознают своей греховности, потому и не познали спасающей десницы Божьей.

В лагерях я работал монтажником, ремонтировал горное оборудование, неплохо разбирался в сантехнике, поэтому меня перебрасывали из зоны в зону.

В одном из лагерей, проходя мимо сидящего заключенного, я заметил, что он читает маленькую книжечку, и не удержался, спросил. Заключенный, надеясь, что она мне будет неинтересна, объяснил: "Это книга о Боге. Мне дал ее на время священник..." Я не отошел от него, пока не выпросил ее, хотя на несколько часов. Николай Иванович Солощенко — так звали этого верующего — уступил моей настойчивой просьбе. И вот я впервые в жизни держу святую Книгу! Понять мою радость нетрудно. Изголодавшейся душой я, как губка, впитывал святые слова, находя наконец ответы на смущавшие меня вопросы. Со святых страниц вливалась в мою душу небесная радость: Бог заговорил со мной. А потом я затрепетал: я не только почувствовал себя грешником, но понял, что я — погибший грешник. Как такой святой Бог может терпеть меня и отвечать на мои молитвы? — сокрушалось мое сердце. То радость, то горькая печаль заливали мою душу. Я то плакал, то ликовал. И тут вдруг меня отправляют в другой лагерь, — я должен расстаться с драгоценной Книгой только бегло прочитав ее.

Никогда в жизни я не забывал того огня жажды слышать и читать святое Слово, какой охватил все мое существо. Он жег мое сердце, и я настойчиво разыскивал верующих в каждом лагере, постоянно прислушивался к каждому серьезному разговору заключенных.

И тут меня озарила счастливая мысль: напишу-ка я письмо сестре: пусть она за любые деньги купит и вышлет мне Евангелие! А в лагере в те годы запрещалось иметь не только религиозную, но даже и художественную литературу. Учитывая это, я попросил сестру, если купит, то сообщить мне заранее. Работая с вольными, я надеялся, что заручусь их адресом, и сестра на их имя вышлет драгоценный подарок.

Томительно тянулось время. В лагерь прибыл новый этап: нет ли среди них верующих? — присматривался я к печальным новичкам. Мое внимание привлек спокойный молодой паренек, Степа Войтке. Подростком он попал в детскую колонию, дожил там до совершеннолетия, а срок не закончился, и его перевели в общий лагерь. Он, как оказалось, — из меннонитской семьи, немец. Мы сдружились и часто проводили свободное время вместе. Он рассказывал о жизни верующих — мне было весьма интересно. Говорил, что у них на богослужениях дети поют и рассказывают стихотворения — этого я никак не мог вместить: разве могут дети участвовать в служении?

Наконец я получил от сестры письмо: "Николай, то, что ты просил, я нашла и выслала в лагерь..." Можете себе представить, что творилось в моей душе?! Священное Писание выслано туда, где его категорически запрещено иметь! Я потерял покой: каждый день ходил смотрел списки на получение посылок. Дождался: пришла! Моя фамилия значилась в списке!

"Степа! Что будем делать? Книга пришла!"

Было ясно, что без Божьего вмешательства нам не отдадут Божественную книгу.

Когда я впервые бегло прочел Евангелие, то заметил, что пост — это сила, подкрепляющая молитву. "Знаешь, что, Степа: давай будем поститься. Господь сохранил мне жизнь в плену и вывел из такой страшной бездны, разве Он не поможет сейчас, чтобы отдали Евангелие?! Бог знает, как я жажду читать Его Книгу — не может быть, чтобы Бог не дал мне ее!" — с твердой верой и упованием на Божье всемогущество мы назначили трехдневный пост, и только на третий день я пошел в каптерку.

Обычно при выдаче посылок присутствовал начальник оперативной части, военный врач, каптер вольный и каптер из заключенных (он исполнял черную работу: вскрывал посылку), а остальные тщательно проверяли содержимое.

— Откуда ожидаешь посылку?

— Из Вознесенска.

Каптер тем временем распорол матерчатую обшивку посылки, вынул гвозди из крышки ящика и поднял ее. Я взглянул, и сердце мое учащенно забилось: о, Боже! Сверху, ничем не прикрытая, немалого размера, в черном кожаном переплете, с золотым крестом на обложке красовалась Библия! Мысленно я возопил к Богу: "Помилуй меня, Боже! Сохрани для меня Твою Книгу!"

Начальник резким движением взял Книгу и стал небрежно листать. Я молился, не сводя глаз с оперуполномоченного. Пролистал до конца и вернулся к первой странице.

— Библия?! — громко и удивленно прочел он и пренебрежительно взглянул на меня. — Ты что, попом хочешь стать?

— Каждому, кто читает Библию, не обязательно становиться попом, — ответил я и продолжал молиться.

Начальник захлопнул Библию и бросил на стол. Военный врач тем временем доложил: "Запретного нет!" и вопросительно посмотрел на меня: "Во что положить продукты?"

И только тут я опомнился, что забыл взять наволочку с подушки. Заключенные обычно ходили за посылкой, используя наволочку вместо сумки.

"Я забыл, ничего не взял", — виновато оправдывался я.

Каптер быстро нашелся: протянул мне обшивку с посылки. Растянув, я подставил ее, и каптер ловким движением сгреб со стола разбросанные продукты и вместе с ними — Книгу!

"Спасибо!" — скороговоркой выпалил я и, закрыв одни, вторые двери, побежал! Бежал так, что за мной не угнались бы и лошади! Земли под собой не чувствовал! Вдруг, думаю, опомнятся — тогда все кончено! Но за мной никто не гнался.

Позже, вспоминая эти события, я понял: у Господа есть сила помрачать умы злых людей так, что они не в состоянии выполнить коварные умыслы.

Я вбежал в барак. Степа еще стоял на коленях и молился Богу — как дорого было для меня видеть усердие и жажду этого молодого человека иметь Слово Божье!

"Степа! У нас! — в восторге поднимая торбу, воскликнул я. — Нужно срочно спрятать!"

Оставить в нашем бараке мы не решились. Нашли потаенное место в другом бараке. Дня три мы не вынимали Библию из тайника: вдруг заметят! Позже лагерное начальство устраивало бессчетно раз тщательные обыски, чтобы найти эту драгоценную Книгу, которую я получил, можно сказать, через самих сотрудников надзора!

Убедившись, что за нами никто не наблюдает, с трепетом мы взяли ее, спрятались в высоком бурьяне, стали читать. Открыл я первую страницу и смутился... Не та Книга?! Я читал другую! И только потом я понял, что это не Евангелие, а Библия. Читая, я многого не понимал и относил это за счет своей неосведомленности. У меня появлялась жажда все-таки дойти до смысла. Я много об этом молился, плакал и читал страницу за страницей на коленях. А тут еще и обстоятельства Бог выстроил так, что я смог читать Библию и днем, и ночью: без моей просьбы меня перевели в ночную смену инструментальщиком (заправлял инструменты, электроды).

Читал ночами напролет, а днем старался восстановить в памяти прочитанное, но что это? Сколько я ни напрягался, ничего из прочитанного не мог вспомнить.

Я заметил провалы в моей памяти еще раньше: знания, приобретенные в школе, словно улетучились. Ни одной формулы, ни одного закона, которые раньше я знал и понимал, я не помнил. Мне объяснили, что это результат голодного пятилетнего пребывания в концлагере. Как же теперь я запомню прочитанное в Библии?! И я взмолился: "Господи, мне же нужно не только читать, но и применять прочитанное в жизни, а память подводит..."

После этой молитвы Господь обратил мое внимание на слова из послания Апостола Павла: "Бог производит в вас и хотение и действие по Своему благоволению" (Фил. 2, 13). Думаю: ведь желание запоминать Слово Божье произвел во мне только Бог, значит Он пошлет мне и память! Усиленно молясь при чтении, я заметил, что запоминаю больше, чем раньше — так Бог исполнил желание моего сердца, Им посланное! И все, что я заучил в те годы (это был 1948 г.), хорошо помню до сих пор, — это ли не милость Божья?!

Вскоре меня, как всегда, отправили в другой лагерь, и мы со Степой расстались.

Кому Бог оказал милость побывать за имя Его в неволе, те знают, сколько раз в день обыскивают заключенного. Выводят на работу — обыск, возвращаешься в зону — обыск, кто-то пронес недозволенное — обыск, с этапа пришел — обыск. Раньше обыски меня не тяготили — запретного у меня не было, а теперь — со мной Библия, да еще немалого формата!

Меня в год 6 раз, а то и больше вызывали на этап, а это 12 обысков, помимо общелагерных. Оставлять Библию — мне в голову не приходила такая мысль, — как я с ней расстанусь?!

Другого выхода не было, и я всегда возил ее с собой. Как только объявляли этап, то, уповая на Господа, я пребывал в посте до тех пор, пока не приходил в другой лагерь.

Помню такой момент: заключенный узнал, что меня переводят в другой лагерь, попросил передать фотографию своему дружку. Я не знал, что фотографии в лагере тоже не позволено иметь, и положил его фото в блокнот, который сам нарезал из бумаги из-под цементных мешков и сшил.

Этап. Я в посте, чтобы Бог сохранил Библию. Дежурный в этот день был один из вредных: "Высыпай все на пол из карманов и из наволочки!" — приказал он.

Я повиновался. И тут из блокнота выпала фотография. Он подопнул ногой все мои самодельные блокноты и закричал: "Собирай все и — в изолятор!"

"Господи, думаю, куда угодно, лишь бы Библия осталась со мной!"

Сижу в изоляторе. Зовет дежурный: "В наказание иди вымой пол в коридоре". "Хоть два коридора вымою, Библия бы только уцелела", — думал я.

Чудесами Своими Бог хранил мою Библию — это были для меня незабываемые уроки могущества и силы Божьей. Они укрепляли и утверждали мою веру. Самое главное — пребывать в постоянном общении с Господом, как и наставлял Христос: "Если пребудете во Мне и слова Мои в вас пребудут, то, чего ни пожелаете, просите, и будет вам" (Иоан. 15, 7).

Часто солдаты из охраны во время проверки листают Библию и ничего не поймут, а первую страницу, где ясно написано: "Библия", так и не откроют. Были и очень опасные моменты, но я всегда пребывал в посте и мысленно постоянно молился, чтобы Бог сокрыл от жестоких глаз Свою Книгу, ставшую для меня дороже жизни. Господь знал мою нужду и жажду и сохранил мою Библию до дня моего освобождения.

Читая Библию, я не находил в ней тех событий, с какими имел счастье познакомиться в Евангелии, и недоумевал, почему? Не понимал, но усердно читал страницу за страницей. Перелистываю последнюю страницу книги пророка Малахии, и — о чудо! Читаю: "Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа". Следующая страница: "От Матфея святое благовествование". Теперь только мне открылось, что Библия состоит из двух частей! Вот и знакомые мне события! Какой я счастливый! В Новом Завете все для меня было гораздо понятней и доступней. Перечитывая по нескольку раз одни и те же главы, я получал большую ясность. И не только это.

Встревожилась моя совесть: как так? Ты читаешь святую Книгу, а сам грешишь? И точно: я не хочу скандалить и скандалю, противно ругаться, но ругаюсь, — в чем дело? И вот читаю слова Апостола Павла: "Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех" (Рим. 7, 19— 20). Вот в чем дело! Я сам с собой не справлюсь, потому что я — грешник. Как же избавиться от греха? — унывал я, перечитывая эти стихи. Но когда прочел в Евангелии, что Христос пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию (Матф. 9, 13), — свет озарил мою душу: я же тот грешник! Склонившись на колени, я воззвал к Богу: "Господи, Ты видишь, какой я грешник! Я не могу избавиться от пороков (и стал перечислять свои грехи), прошу Тебя, избавь меня от них..." Бог услышал мою молитву! Я познал Христа как своего Спасителя. В этой молитве я сказал Господу также, что хочу посвятить Ему всю свою жизнь. "Господи, если угодно воле Твоей, я отныне — Твой раб. Куда хочешь, туда меня и веди, что повелишь делать, то я буду делать". Я был рад, что получил спасение, полностью освободился от сознательных грехов. Знал, что меня ожидает вечное пребывание

с Богом на небе.

Господь возродил мой дух от мертвой жизни, и с тех пор Дух Святой побуждал меня свидетельствовать людям о любви Божьей и о спасении во Христе. Такой чудный мир сердечный подарил мне Господь. И я молился: "Боже мой! Ты открыл мне путь спасения, помоги же мне найти среди заключенных Твоих детей". Помолился, а сам усердно стал говорить людям о Боге. Библию, конечно, я не мог всем давать читать — ее бы отняли и никогда больше не вернули. Ночами я переписывал Евангелие Иоанна и раздавал желающим читать. (Переписал много раз.)

Работал я и с вольными на Воркутинском механическом заводе. Однажды подошло время выезжать, а начальник забыл мою карточку. "Беги скорее разыщи!" — приказал он помощнику. Тот не нашел, а конвой из-за меня одного не может задерживать рабочих. "Все! — кричит, — уходите со своим Бойко! Ворота закрываем!"

Мне приказали вернуться в барак, и сразу пришла мысль: Господь для чего-то меня оставил. Возможно, кому-то нужно засвидетельствовать о Боге. Делать нечего, хожу по зоне, а она большая, кого встречу, с тем завожу разговор о Боге. Прошло полдня, а искренне интересующихся не встретил. Зашел в свой барак, поднялся на второй ярус нар и продолжал рассуждать: "Господи, ведь у Тебя не бывает случайностей: почему я сегодня здесь?"

И вдруг слышу:

— Здесь Обетоцкий? — спросил какой-то молоденький паренек.

— Такого не знаем, — ответили нехотя заключенные, а я этого человека знал, он работал в нашей бригаде монтажников.

— Он сейчас на работе, — пояснил я. Потом слышу, как заключенные, лежащие на нарах у двери, принялись расспрашивать парнишку.

— Сколько ж тебе лет?

— 18 исполнилось, вот и перевели к вам из детской колонии.

Юноша был, скорее, похож на школьника: худой, замученный, печальный.

— За что ж тебя посадили!

— Председателя убил, — подавленно признался мальчишка.

— Туда ему и дорога! — засмеялись преступники. — Мало ему не покажется!

— Вы одобряете убийство?! — включился я в разговор, — а убеждали меня, что вы — верующие?! — пристыдил я их. — В Библии сказано, что убийство большой грех.

Парнишка задумчиво слушал. Я побеседовал немного с ним, сказал, что Обетоцкий придет после смены, и мы разошлись.

На другой день в нашем бараке незнакомый заключенный разыскивал боговерующих, и ему указали на меня.

— Ты боговерующий?

— Я.

— Значит, тебя вызывает один парень.

Я оделся и вышел. Смотрю, на скамейке сидит и плачет тот паренек, с которым я беседовал вчера.

— Что с тобой?

— После вчерашнего разговора я потерял покой. Ты сказал, что убийцы будут в аду. Простит ли меня Бог, ведь я — убийца?

— Конечно! — успокоил я его. — Бог всякого грешника силен простить, нужно только раскаяться.

И еще многими словами из Писания я утешал искренне сокрушающегося о грехе паренька. Показал ему даже тайник, где я прятал Библию, и предложил ему с осторожностью читать ее. Он читал, но на его лице оставался мрачный отпечаток, он был подавлен. Однажды он все-таки признался, что его постоянно мучают мысли о самоубийстве, потому что тот человек, на которого он поднял руку, постоянно стоял перед его взором. Я нашел в Евангелии повествование о распятии Иисуса Христа и о том, как разбойник получил прощение грехов, и дал ему прочесть. Он жадными глазами, с бьющимся от волнения сердцем читал драгоценные строки. Я наблюдал за ним, как постепенно лицо его озарялось неведомым ему ранее Божественным светом. Он просиял. Успокоился. В его сердце зажглась надежда на милосердие Божье.

Только после этих встреч и бесед я понял, почему не нашли мою карточку и не выводили меня несколько дней на работу. Да, у Бога случайностей не бывает. Вскоре мы расстались. Его взяли на этап. Библию, как мы договорились, он положил на место.

Жизнь заключенных, осужденных на длительные сроки лишения свободы, уныла, монотонна и безрадостна. Оживляется она порой за счет жестоких разборок между невольниками (делят сферы влияния), да этапов: здесь встречают измученных новичков, узнают арестантские новости. В один из таких безотрадных вечеров я, как обычно, в молитве излил Богу душу и лег отдыхать. Ночью, когда я спал, не знаю кто мне сказал: "Тебя ожидает еще 10-летний срок заключения, но за Слово Божье". Забыть такое невозможно. Тут же пробудившись, я сердечно помолился: "Как угодно воле Твоей, Боже!" После покаяния я готов был находиться в заключении не только 10 лет нового срока, но и всю жизнь, — только бы проповедовать этим отчаявшимся людям о Христе. Сон этот я заметил для себя и внутренне готовился к новым испытаниям, не окончив первый срок.

Евангелие — какая в нем отрада духу! Я читал и исследовал его — многое было неясно, но кто же мне объяснит? И тогда я прибегал к хорошо испытанному мной средству — посту и молитве (пост я держал всегда трехсуточный, несмотря на тяжелую работу). Через пост и молитву Господь не только укреплял меня физически и духовно, но и открывал драгоценные истины.

В книге Деяния Апостолов меня озадачили такие слова: "Петра стерегли в темнице; между тем церковь прилежно молилась о нем Богу" (12, 5). В моем представлении церковь — это здание. Как может здание молиться? Или это опечатка, или я не в состоянии понять написанное. "Буду поститься, — решил я, — и Господь мне откроет".

Той же ночью дежурный разбудил меня.

— Быстро вставай! Этап.

Открыв глаза, я посмотрел на соседние нары, где спали заключенные из моей бригады: все спят.

— Почему других не поднимаете? — разволновался я.

— Не разговаривай! Быстро одевайся, конвой уже ждет. Ничего не выяснив, я покорно вышел. Меня переправили на другую шахту. Где я буду работать, с кем — это меня не интересовало. Первое, о чем я спрашивал, прибыв в другой лагерь: есть ли здесь верующие?

"Есть!" — ответили мне и указали на старика кипятильщика. Оказывается, в этом лагере верующими считались люди разных вероисповеданий.

Я разыскал старца. Это был искренне верующий брат из Запорожской области — Егор Лазаревич Башмаков. Он сразу предложил мне помолиться. Радость переполняла мое сердце: я впервые встретил настоящего христианина. Я плакал, стоя на коленях. Брат, узнав, что у меня есть Библия, оживился, глаза его засияли. Взяв ее, он заплакал, как дитя. "Как ты смог провезти ее сюда?!" Словами не передать, какие сладкие беседы мы вели! Как утешались духом!

Вечером вдруг выяснилось, что меня привезли в этот лагерь ошибочно и срочно требуют вернуть на прежнее рабочее место. Я же увидел в этом чудный промысел Божий. Брат ответил мне на все мои накопившиеся неясные вопросы. Отвечал свободно, убедительно, кротко. "Открой этот стих Священного Писания". Я открывал, — и завеса таинственности исчезала. Как все просто! Старец научил меня пользоваться параллельными местами Библии.

— Может ли здание прилежно молиться? — как ребенок, спрашивал я. — Что такое церковь?

— Открой Деяния Апостолов 8 главу, прочитай 3-й стих.

— "А Савл терзал церковь, входя в домы, и, влача мужчин и женщин, отдавал в темницу"... Вот что такое церковь! — восклицал я от радости. — Понял, понял!

Егор Лазаревич предложил мне почитать тщательно сберегаемую им брошюру Якова Крекера "Наедине со Спасителем". Я погрузился в чтение и обрел огромное духовное богатство!

— Знаете, я ее перепишу, чтобы не забыть.

— Тебя же вот-вот позовут на этап!

— Давайте помолимся Господу: я верю, что меня не отправят, пока я не перепишу.

Мы помолились, и я поспешно стал переписывать в блокнот, сшитый из листов бумаги от цементных мешков.

На работу меня не выводили, так как по моей специальности работы не было. Писал весь вечер и ночь. Все спят, а я наслаждаюсь, впитывая чудесные Божественные истины.

Утром по вызову пришел на вахту. "Конвоя нет, возвращайся в барак и жди!" И я, счастливый, уходил, чтобы снова переписывать. Спал малыми урывками, все писал и писал. Каждое утро я уходил и возвращался, — так было до тех пор, пока я полностью не переписал брошюрку.

Закончил, и меня сразу же вернули туда, откуда привезли: и конвой нашелся, и машина, чтобы увезти. Вера моя укрепилась, а это самое ценное: Бог знает мои нужды и чудно содействует во всех мелочах арестантской жизни. Для кого-то они могли оказаться незначительными, а для меня, недостойного, — во всем этом проявлялась великая милость Божья!

Бог воспитывал мою душу, укреплял веру, посылая встречи с верующими. Это были люди разных религиозных течений, и я никак не мог понять: как, читая одно Евангелие, можно по-разному его толковать? Беседовал я как-то с верующим о Духе Святом и насторожился его настойчивым, даже навязчивым убеждением, что верующие непременно должны говорить иными языками. К этому времени я уже несколько раз прочитал Новый Завет и нигде подобного не нашел.

— Ты неверно понимаешь этот вопрос. Я был таким, как ты, — с сознанием превосходства подчеркнул он.

— Каким же ты был?

— Баптистом.

— А кто такие баптисты?

— А какого ты течения? — удивленно спросил он.

— Не знаю, — окончательно сбитый с толку искренне ответил я и задал новый вопрос: а что такое "течение"?

— Раньше я был баптистом, но это — заблуждение, а теперь — пятидесятник, — втолковывал он мне свои понятия.

Слушал я, а сознание тревожил вопрос, какого же я течения? Пришел в барак, склонился на колени и помолился: "Господи, открой мне через Слово Твое, какого же я течения". Открыл послание Иуды, читаю: "я почел за нужное писать вам увещание — подвизаться за веру, однажды преданную святым" (ст. 3). Какая же вера была передана святым? Посмотрел ссылку этого стиха и прочитал: "Только живите достойно благовествования Христова... подвизаясь единодушно за веру евангельскую" (Фил. 1, 27).

Не православная, не католическая, а евангельская должна быть вера! В подтверждение этой мысли прочитал из Евангелия Марка: "Покайтесь и веруйте в Евангелие" (1, 15). Как все ясно! Почему я до сих пор не обращал внимания, что верить нужно в Евангелие, значит, моя вера — евангельская! Сердечно поблагодарил я Господа за услышанную молитву.

— Я из евангельских христиан! — торжествующе сообщил я пятидесятнику при следующей встрече.

— Значит, ты — баптист! — настаивал он. Новая загадка! И новый вопрос:

— Кто же такие баптисты?

— Крещенные по вере, — доброжелательно пояснил он.

— А я еще не крещен, значит — не баптист, — уточнил я сам для себя и радовался, что ответы на сложные вопросы Господь посылал мне через Свое Слово.

Пришлось беседовать и с субботниками. Чувствую, не согласен я с их доводами. Молюсь: "Господи, умудри и наставь". И вспомнил стих из Писания: "Отменение же прежде бывшей заповеди бывает по причине ее немощи и бесполезности..." Вспомнил, а где написано — не знал. Зрительно помню: справа вверху. Открыл Евангелие и, начиная с послания Римлянам, листал до послания Евреям — нашел! (7, 18), и моему оппоненту трудно было возражать ясным словам Писания.

Так, под водительством Господним, я изучал Библию. Изучал в основном ночью, когда все спали. Однажды так погрузился в размышления, что не услышал, когда вошел самый вредный дежурный. Я обомлел. По лагерным порядкам, когда входит начальство, заключенные должны встать. Я встал. Молюсь. Он подошел. Передо мной — раскрытая Библия и тетрадь с записями. Он взял Библию, стал читать. Сердце затрепетало: "Господи, сохрани!". А в мыслях уже готовился к изолятору, только бы Библия уцелела. Дежурный не спеша читал, читал, а потом молча положил ее на стол и так же молча вышел. Все это время я взывал к Богу. Как только за дежурным закрылась дверь, я моментально спрятал Библию и лег. Укрывшись одеялом, я продолжал молиться: не опомнился бы дежурный и не вернулся. Но, слава Богу! Бог и в этот раз явил милость: Библия сохранилась. В Божьем могуществе и силе молитвы я убеждался постоянно. Господь учил меня обращаться к Нему со всякой нуждой. Заставили меня как-то штукатурить, потому что работы по моей специальности не оказалось. В юности я помогал отцу вести кладку, а штукатурить не умел. Теперь пришлось. Как же мне не понравилась эта грязная работа! Раствора больше было на полу и на мне, чем на стене, — и настроение плохое. Решил я помолиться: "Господи, помоги мне полюбить эту работу, ведь не без Твоей воли меня заставили штукатурить". Господь услышал молитву: я с радостью шел на работу, и у меня с каждым днем получалось все лучше и лучше. Не расплескивал вокруг раствор, сам был чистым, и мне даже понравилось штукатурить. Для себя же я сделал вывод: если работу полюбишь, то делать станешь с радостью, от души, — и она всегда получится!

Позже, делая капитальный ремонт в одной из воркутинских зон, я нашел в бараке под досками пола тетрадку с христианскими гимнами, но слышать духовное пение мне не приходилось. Мне очень понравилось содержание гимна "О, я грешник бедный! Правда, я таков..." Я сам подобрал мотив и от души пел.

Все знали, что я постоянно ищу верующих среди заключенных. Однажды сходил я за своим пайком в столовую (у каждого заключенного была своя консервная баночка с ручкой из проволоки), сижу ем. Заходят в барак семеро мужчин пожилого возраста. Все рослые, плечистые, хотя, как и все зэки, худые. В духе я почувствовал, что они ищут меня, и точно.

— Приветствую вас, братья, — обратился я к ним, когда они подошли.

— Здравствуй, — услышал я в ответ и понял: наверное, православные.

— Скажите, вы братья?

— Какие такие братья?!

— Во Христе.

— Мы православные.

— А моих братьев в зоне случайно нет?

— Ты не православный? Ты изменил своей вере?! — обрушились они на меня с упреками.

— У меня никакой не было веры, я был атеист, а сейчас уверовал в Господа. И все же, кто вы?

— Это — батюшка такой-то церкви, этот — такой-то, — стали они перечислять свои имена и приходы, где несли служение.

Это были почтенные старцы, жившие еще при царском режиме. А встретился я с ними в 1952 году.

— Прошу вас, скажите, есть в этой зоне мои братья, евангельские христиане?

— Есть.

— Познакомьте меня, пожалуйста, с ними. Старцы не возражали.

— Вы имеете жизнь вечную? — поинтересовался я, пока шли.

— Кто же из людей может об этом знать?! Это ведомо только Богу...

— Вы же проповедуете людям о Христе, говорите, что смертью все не кончается, что за гробом есть вечная жизнь, а сами ее не имеете.

— Молодой человек, ее надо заслужить! — снисходительным тоном вразумляли они меня. — А ты-то имеешь?

— Имею.

И вдруг старец, к которому я, судя по внешности, по степенности, невольно проникся уважением, стал меня бранить грубыми словами.

— Знаете, сейчас мы придем к братьям, и я более обстоятельно поясню вам, что имею жизнь вечную.

Привели они меня в барак к братьям.

— Приветствую вас, братья!

И сразу дух другой. Братья пожилые, я — молодой, мы радостно приветствовали друг друга. Заплакали от счастья.

— Братья! У меня есть полная "Булка Хлеба"! Они, узнав, что у меня есть Библия, заплакали, как дети. Осмотревшись по сторонам: нет ли поблизости кого из начальства, я осторожно открыл Библию и прочитал из первого послания Иоанна: "Бог даровал нам жизнь вечную, и сия жизнь в Сыне Его. Имеющий Сына (Божия) имеет жизнь; не имеющий Сына Божия не имеет жизни" (5, 11—12).

Для меня Евангелие — авторитет, и на основании Слова Божьего я убежден, Дух Святой свидетельствует мне, что я имею жизнь вечную.

Увидев у меня Библию, православные изменили тон разговора, стали мягче, уважительней. Даже попросили моих братьев-старцев: "Скажите, чтобы он и нам дал почитать".

— Братья, — не возражал я, — когда я на работе, можете читать, только с осторожностью.

Из дальнейшей беседы я узнал, что через расконвоированного священника воркутинские верующие передали нашим братьям Евангелие, но они не сберегли: оперуполномоченный застал их за чтением и отнял.

Через несколько месяцев я узнал, что меня скоро переведут в другой лагерь. Мне было жаль оставлять братьев без духовной пищи, но и свою Библию я не мог им отдать.

— Давайте будем молиться и поститься, — предложил я, — и то Евангелие, которое у вас отняли, отдадут. Вера нужна, и Бог выйдет на помощь...

— Нет, брат Коля! Разве они отдадут?..

Я рассказал им о многих чудесах, которые совершил Господь в моей жизни. О том, что четыре года я из лагеря в лагерь провожу свою Библию через все обыски. Они удивились и согласились молиться. Евангелие отняли у брата Жукова, ему я и посоветовал идти к оперуполномоченному. А мы все пребывали в посте.

— Какие вести? — поинтересовался я, придя с работы.

— Выгнал из кабинета и сказал, чтобы больше не приходил.

— Будем продолжать пост, отдаст по неотступности, — ободрял я братьев. На следующий день оперуполномоченный пригрозил брату Жукову:

— Еще раз придешь, пойдешь в изолятор.

— Не будем унывать, продолжим пост. А вы так и говорите начальнику: "Ради Евангелия я готов на все, потому что это мой духовный хлеб!"

На третий день начальник, увидев брата Жукова, спросил:

— Ты что, в изолятор сам пришел?

— Начальник, помещайте в изолятор, только отдайте Евангелие... Паек хлеба можете мне не выдавать, я без пищи обойдусь, а без Евангелия — нет, это мой духовный хлеб.

Начальник пристально и испытующе долго смотрел на брата.

— А ну, иди сюда!

Брат подошел. Начальник открыл ящик стола — там лежало не одно Евангелие.

— Какая книга твоя?

Брат, не веря своим и ушам и глазам, указал на Евангелие.

— Возьми, старина! Но если еще раз попадешься, больше книгу не получишь и из изолятора не выйдешь!

— Спасибо, спасибо! — благодарил брат, выходя из кабинета.

Вернулся я с работы и сразу к братьям.

— Николай! Представляешь? Отдал! — ликовали братья.

— Смотрите, что может делать Бог по нашей вере!

Мы склонились и сердечно, со слезами благодарили Всесильного за услышанные молитвы.

Я уехал довольный, что у братьев есть Слово Божье. Чудные воспоминания о могущественных делах Божьих будут согревать их души до конца жизни. Больше я с ними не встречался.

Меня перевели на 70 км. севернее Воркуты, в Халмер-Ю. Дух Святой побуждал меня безбоязненно свидетельствовать узникам о дарованной радости во Христе. Слово Господне покорило сердце троих заключенных в этой зоне. Радуясь спасению, живя в одном духе, мы собирались в свободное время и читали Библию. Один из нас постоянно стоял на страже, чтобы вовремя предупредить, если появится начальство. В хорошую погоду мы прятались в лощине, заросшей бурьяном, но, соблюдая предельную осторожность, садились так, чтобы одни смотрели в одну сторону, другие — в другую.

Господь через Слово Свое производил работу в наших душах, укреплял в вере и уповании на Него, но и испытывал меня, преподавал незабываемые уроки.

Как-то в бараке с братьями мы читали об искушении Христа в пустыне. Брат (он такого же возраста, как я, из Мордовии, из г. Саранска. Он и сейчас член церкви в нашем братстве.) спросил:

— Николай! Как дьявол мог показать Христу все царства мира в одно мгновение?

— Дьявол просто в Нем показал такую картину, как, допустим, мы видим фильм.

Как только я произнес слова: "В Нем показал", меня сразу пронзила ужасная мысль, что этими словами я похулил Духа Святого. Я упал на постель, и рыдания сотрясали мою грудь. Братья обступили меня и не поймут, что случилось.

"Братья, сейчас я вам ничего не скажу, идите в свои бараки". А сам продолжал не плакать, а рыдать. Насколько я был утвержден, что получил спасение и имею жизнь вечную, настолько же я был уверен, что в тот момент похулил Духа Святого и погиб навеки, что мне нет теперь спасения ни в сем веке, ни в будущем. Слезы уже кончились, и я только тяжко вздыхал и думал: "Господи, неужели это точно? Неужели?" И вдруг, как бы издалека, мое сознание посетила мысль, что это коварный обман. Эта мысль становилась все ясней и отчетливей: сатана тебя обманул, и ты не заметил даже, как ловко он это сделал. Радость затеплилась в моем духе, возрастая с каждой минутой. До этого на глазах моих высохли слезы, а после этой отрадной мысли слезы снова градом катились по щекам. Но это уже были слезы глубокой Божественной радости. Слезы благодарности: "Слава Тебе, Господи, что это неправда, что это страшный обман дьявольский".

Позже я понял, на чем сыграл дьявол: я сказал, что дьявол в Нем показал картину, а мне показалось, что мои уста произнесли: "Во Христе дьявол". Этим сатана хотел навсегда сразить меня, но Бог вышел навстречу моему сокрушенному сердцу, научил меня бодрствовать и распознавать ухищрения врага душ человеческих, клеветника и лжеца.

Этот, хотя и тяжелый, урок пригождался мне на протяжении всей дальнейшей жизни, когда я по милости Господней стал пастырем и наставником в церкви. Молодые братья и сестры, члены церкви, порой доходили до крайнего отчаяния от мысли, причем откровенно ложной, что они похулили Духа Святого. Пережив на собственном опыте весь ужас сатанинской лжи, я помогал удрученным душам выйти из этого лабиринта дьявольской лжи и понять, что они не похулили Духа Святого.

Жизнь в лагере шла своим томительным чередом. В один из вечеров помолился я, как обычно, перед сном и уснул. Пробудился от четкой и необычно радостной мысли:

"Что ты будешь делать, если тебя через год освободят!"

Рассуждая молитвенно, я сказал: "Господи, несмотря на то, что я 13 лет не был дома, а впереди еще 7 лет неотбытого срока, все же в первую очередь я хочу заключить завет с Тобой, принять крещение и поехать домой членом церкви, чтобы проповедовать всем моим родным и близким о том, как Ты сохранил и спас меня". Первое время я был под впечатлением этих мыслей, на душе как-то было неспокойно, строил радостные планы, но серые дни шли один серее другого, без какого-либо намека на изменение, острота впечатлений стушевалась, и я обо всем забыл.

Прошло довольно много времени (для меня тот год тянулся долго) после этих взбудораживших меня размышлений. Ночью я проснулся оттого, что нарядчик, дотянувшись до второго яруса нар, где я спал, настойчиво дергал меня за ногу.

— Поднимайся, и быстро — на этап!

— Какой этап, когда все спят?! — не понял я.

— Я сказал: быстро! Этап на Воркуту.

— Зачем я там понадобился?

— На суд тебя требуют.

— Я никакого преступления не сделал, какой суд?! — еще больше насторожился я.

— Давай не разговаривай...

Я вскочил, быстро собрал вещи, пришел на вахту, и меня под конвоем отправили действительно в Воркуту и точно на суд. Что только не передумаешь за это время: добавят срок? не случилась ли серьезная авария по моей вине на работе? кто-то оклеветал? и т. д. и т. п. Всевозможные тревожные предположения осаждали сердце, но только не то, что я услышал: "За отсутствием состава преступления и добросовестное отношение к работе оставшийся срок наказания снять".

Полное недоумение: как так?! Простых заключенных освободили сразу после смерти Сталина, а у меня номер каторжника и большой срок неотбытый. И почему только меня одного вызвали в суд и освободили?! "Господи! Я же никому не жаловался, — молился я в душе. — Я рад до бесконечности, что получил вечное спасение, и теперь готов даже всю оставшуюся жизнь провести в заключении и говорить людям о Тебе, что Ты даруешь спасение и жизнь вечную во славе Твоей вместо бесконечных мучений в аду".

Так неожиданно развернулись события! Для Бога действительно нет ничего невозможного!

И только получив документы об освобождении, я вспомнил, что ровно год назад во мне прозвучал этот вопрос: "Что ты будешь делать, если через год тебя освободят?"

Эти события произошли на исходе 1954 года, — меня освободили!

Что Бог предопределил, то и совершилось! Сознание того, что Бог держит жребий мой, согревало душу.

Находясь в лагере, через одного приближенного брата (он выходил на работу за зону без конвоя) мы поддерживали некоторую связь с воркутинскими верующими. Он познакомился с братом Малегой, сосланным в эту местность за веру в Бога и работавшим начальником железнодорожной станции в Халмер-Ю. Вместе с братом Григорием Ивановичем Ковтун они основали Воркутинскую церковь. Брат Малега рассказывал о нас воркутинским верующим. Через него же я заручился адресом брата, проживавшего с семьей в Воркуте, и, освободившись, в первый же день был в его доме. Его жена приветливо приняла меня: "Мы слышали о тебе, дорогой брат".

И вот я впервые в жизни присутствую на христианском богослужении. Всё, абсолютно всё, для меня здесь ново, необычно и трепетно. Каким восторженным наблюдателем пополнилось воркутинское собрание народа Божьего! Живая группа (в ней было около 60 членов церкви) искупленных Христом жила как одна семья! И меня, совсем чужого человека, о котором только слышали, все приняли как родного! Это меня удивляло и умиляло до слез. Здесь я понял, что значит Церковь Христова, святая семья родных по Крови Иисуса Христа братьев и сестер, которые являются детьми Небесного Отца! И это родство вечное! Узы, которых никто не в силах расторгнуть, потому что это духовное единение сердец!

Все первое собрание я проплакал... Неповторимую радость подарил мне Бог на земле! Беседуя с братьями, я открыл им свое сокровенное желание: принять святое водное крещение, так как обещал Господу, что поеду домой членом церкви, чтобы свидетельствовать о спасении родным и близким. Но на тот момент в церкви не было рукоположенного служителя.

"Я готов принять крещение в проруби, зимой, и согласен, доверившись Господу, ждать".

Для жилья нашел квартиру, а работал на том же Воркутинском механическом заводе, только уже вольным рабочим.

Воркутинская церковь на богослужения собиралась по домам, строго соблюдая конспирацию.

Понимания о Боге, о хождении перед Ним, полученные мной при изучении Священного Писания в заключении, не расходились с тем, что я слышал в собраниях и в беседах с братьями. Я только еще больше утверждался в правильности Божьего пути, который Он мне открыл. Радовался и тому, что Дух Святой надзирает над Священным Писанием и открывает его истинный, заложенный Самим Богом смысл всякому искреннему сердцу, каждому христианину, который благоговеет перед Словом Господним и готов послушно следовать повелениям Его. Понял также, что Дух Божий не может по-разному действовать в сердце искупленных, побуждая одних к одному, а других — к противоположному.

Братья и сестры Воркутинской церкви единодушны были не только прославляя Бога в собрании, но и в ревностном свидетельстве о Господе погибающим в грехах жителям Воркуты. Кто искренне искал путь жизни и томился под бременем грехов, приходили на богослужения, обращались к Богу и получали радость спасения. К сожалению, таких людей все же было мало.

В воркутинских лагерях отбывали длительные сроки заключения узники Христовы. Они страдали за верность Господу и Его Слову. Одним из таких был молодой и дорогой моему сердцу брат Николай Георгиевич Батурин. Когда я освободился, он был расконвоирован и иногда приходил на богослужения. Долго задерживаться вечерами для бесед он не мог, потому что должен был являться в зону к строго назначенному времени. Позднее я переписывался с ним — какое приятное впечатление оставили в моей душе его письма и духовные размышления. Как дорог он мне был своей кротостью и верностью Богу!

В Воркуте ко мне на квартиру однажды зашел молодой парень. Искал он, по-видимому, своих единомышленников, а нашел меня. Разговор завязался быстро, но беседа не клеилась: его и мои взгляды на Бога, на Священное Писание расходились, можно сказать, диаметрально. Духом я почувствовал что он не искренний христианин.

— Не скажешь ли, какого ты течения?

— Свидетель Иеговы.

Мне нужна была эта встреча, чтобы утвердиться в истинном понимании Слова Господнего, так как я в вере был еще новичок.

— Христос — это Бог, явившийся во плоти, — свидетельствовал я молодому человеку на основании Священного Писания.

— Ты неправильно понимаешь, — возразил он.

На каждый его неверный довод я открывал Библию и приводил конкретные стихи Писания. Он не мог опровергнуть ясные евангельские истины, рассердился и, уходя, так хлопнул дверью, что стены задрожали:

— Больше я к тебе не приду!

— Истина Господня от этого не изменится, — сказал я на прощание и поблагодарил Бога, что даже по одному поведению этого молодого человека я понял, что он не прав.

Ожидая крещения, я сообщил домой о своем досрочном освобождении. Между нами наладилась переписка. И вдруг от родной сестры пришла телеграмма: "Коля, срочно приезжай, умерла мама". Для меня эта скорбная весть была серьезным испытанием веры. Помолившись, я укрепился упованием на Бога и рассказал братьям о своем решении, что не могу нарушить данное Богу обещание и домой, не приняв крещение, не поеду.

Северная весна была в разгаре. Солнце буквально съедало снег. Мощные ручьи талых вод устремились в реку Воркуту. Вода в ней поднялась выше обычного уровня, лед стал рыхлым, и река вскрылась раньше обычного. А моя душа была в радостном ожидании: когда же, Господи, я заключу с Тобой завет верности? Весть о том, что из уз освободился рукоположенный служитель, разнеслась по Воркуте молниеносно. Вся церковь знала, что я томлюсь в ожидании крестителя. Назначили членское собрание, и я предстал перед церковью для испытания. Я просил, чтобы мне задавали больше вопросов: "Вы знаете, откуда я вышел и кто меня наставлял. Все истины Писания я постигал сам, прибегая очень часто к постам и молитвам. Выясняйте, верно ли я понимаю евангельскую истину". Мои ответы не вызвали ни у кого беспокойства, и все собрание единодушно приняло меня в члены церкви. На берегу реки еще лежал снег, торчали громадные льдины, когда меня, ликующего, погружали в купель крещения! От переполнявшей меня радости, что я — член Церкви Христовой, вода мне показалась горячей. Так, исполнив данное Богу обещание, в 1955 году я влился в святую семью народа Господнего! Пообещал служить Богу преданным сердцем.

И только потом поехал на родину.

В концлагерях, в плену я провел 3 года и 10 месяцев. Затем в воркутинских лагерях — 8 лет и 9 месяцев и, наконец, освободившись и приняв крещение в церкви г. Воркуты, после длительных лет разлуки поехал на родину, в Вознесенск, где жила моя родная сестра. С ней я переписывался, находясь в лагере в Халмер-Ю. Тогда я просил ее разыскать в городе евангельских христиан.

Она исполнила просьбу — нашла верующих, выслала мне адреса вознесенской молодежи и пресвитера. Как я радовался письменному общению с народом Божьим! Духовными наставлениями они поддерживали мое упование и веру в Господа.

И вот — радостная незабываемая встреча с Вознесенской церковью! Любя Господа, мы быстро слились в одно с молодежью, поскольку были родные по духу.

Со школьных лет я играл на музыкальных инструментах. Мы купили гитары, мандолины, балалайки, и впервые в собрании зазвучала хвала Богу на музыкальных орудиях — великая радость наполнила сердце всей церкви и особенно молодежи!

Мне не хотелось оставлять дружную церковь и новых молодых христианских друзей, но я не рассчитался с работы на Севере и был вынужден на время отлучиться. Сразу после моего освобождения начальник не хотел отпускать меня как специалиста, а тут я сам вернулся в Воркуту!

"Оставайся здесь! Зачем тебе ехать куда-то?!" — с каким-то особым расположением отговаривал он меня.

Пришлось предъявить справку, что после смерти родителей прописанным в их доме числился только я, и поэтому право наследования осталось только за мной (сестры и брат отказались от своей доли).

Выслушав, начальник привел последний веский, как ему казалось, довод, в надежде, что это меня остановит: "Николай, пожалеешь! У нас все-таки свободней, чем там..."

Я понял намек: на Севере Комитет госбезопасности действует слабее, чем на Украине и в центральной части России. Его предостережения меня не смутили, я уволился и, полагаясь на любящего Господа, поехал домой.

Возвратившись, попросил церковь принять меня. Несколько месяцев испытания пролетели быстро, и Вознесенская община (тогда она насчитывала около 90 человек) единодушно приняла меня в свои ряды и сразу поручили работу с молодежью.

Увлеченно и восторженно собирались мы на спевки, сыгровки и пели от души. Иногда наслаждались изучением Слова Божьего, но чаще всего эти служения проходили в простых беседах по интересующим молодежь вопросам. Считая себя малосведущим в Писании, я не осмеливался проповедовать в собрании. Когда приезжали с молодежным оркестром в села, там проповедовал. Мы обычно предупреждали верующих заранее. Они к назначенному времени приглашали неверующих родственников и соседей в свои дома. Господь благословлял наше усердие. Среди посетителей было много сельской молодежи. Жажда, с какой они слушали проповеди и духовное пение от таких же, как они, молодых людей, была очевидной. В те годы автобусное сообщение в области было развито слабо. В села (за 18 км от Вознесенска) мы ходили пешком, лишь некоторые из нас могли позволить себе отправиться на велосипедах. Иногда останавливались попутные машины, и тогда мы старались отправить сестер. Ближние села посещали после воскресного утреннего богослужения, а дальние — среди недели. Так с благовестием достигали Братский, Арбузинский районы, Марьяновку, Константиновку, Богдановку, Козубовку, Александровку.

В своей жизни я видел много чудесных проявлений силы Божьей. Первые годы пребывания в Вознесенске оставили в памяти один из таких случаев. После сыгровки (обычно я уходил последним) пришел домой около часа ночи. Только уснул, как в двери кто-то постучал, и стук был такой силы, что окна задрожали. Я вскочил — в доме светло! Свет бил с улицы! Подбежал к дверям — стучала и кричала моя сестра: "Коля, спасай! Горим!"

Ее дом стоял на противоположной стороне улицы, а рядом — стог сена. Помолившись, я схватил ведро с водой и побежал. Горел не сестрин дом, а соседний. Крыши домов тогда почти у всех были из рогозы (высокая болотная трава). Легко воспламеняясь, она взлетала вверх и тлеющими огоньками падала, куда отнес ее ветер. На стогу сена и на крыше дома сестры было уже много очагов возгорания. Если их обильно не полить водой, вспыхнет и дом. Муж сестры с ведром воды стоял на стогу и заливал огоньки. Меня попросили тушить крышу дома. Вода в ведре кончалась быстро, а курящаяся и разгорающаяся на лету трава падала и падала. Смотрю, внизу возле дома загорелся куст.

Понял, что ведром воды мне дом не спасти. Взглянул на небо — ни одной тучки! Сияют ночные звезды. К тому же ветерок не предвещал дождя. Я помолился с верой: "Господи, Ты все видишь, помоги! Ты все можешь!" Вода в ведре снова моментально закончилась. Кричу: "Подайте воды!" В трепетном ожидании взглянул на небо — откуда-то появилось густое облако тумана, и пошел тихий мелкий дождь. Постепенно набирая силу, он насытил водой все вокруг. Пламя стихло, и дождь перестал. Изредка взметнувшиеся вверх и падающие горящие соломинки тут же гасли, опускаясь на сырую крышу. В умилении и внутреннем восторге я поблагодарил Господа за чудо Его милости, за услышанную молитву! "Кто я, Господи, что Ты меня услышал?!" Пожарная машина, подъехав, окончательно затушила соседский дом. Родные, успокоившись, заносили в дом ценные вещи, которые в спешке вынесли на случай пожара, а я пошел домой. Лег, а уснуть не мог.

Внутренний голос побуждал: "Иди засвидетельствуй, что Бог совершил чудо: послал дождь!" Я повиновался. Пришел к сестре — они, сидя за столом, радовались, что пожар не перекинулся на их дом.

"Благодарите Бога! Это Он послал вам дождь! Иначе вы остались бы на пепелище", — направил я их рассуждения в нужное русло и рассказал, как Господь ответил на мою молитву.

"То-то! А мы никак не возьмем в толк: откуда среди ясного звездного неба набежала тучка и пошел дождь?!"

Но они быстро забыли о милости Божьей. Лишь позже, когда сестра стала приближаться к Богу, она часто вспоминала этот случай и удивлялась, как Бог слышит молитвы Своих детей!

Решил я посетить родного брата, он жил в Кривом Роге в квартире, полученной от производства.

"Леня, мы — братья, зачем ты один скитаешься? Переезжай ко мне, отремонтируем дом и будем жить вместе", — предложил я.

Он согласился, переехал. Мы жили очень дружно, хотя он был неверующим.

Вознесенск — южный город, недалеко — Черное море. Друзья из Воркутинской церкви приезжали к нам семьями на летний отдых. Мы с братом принимали их в своем доме с радостью. Да и для церкви их посещение приносило ободрение, утверждение в вере. Молодежь с большим рвением вместе с ними ездила с благовестием по селам.

Трудности я встретил с устройством на работу, хотя специальности у меня были: слесарь горного оборудования и сантехник 6 разряда. Шахт в городе, конечно, не было, а сантехники — нужны всюду, но куда бы я ни пришел, пока не наведут обо мне справки, берут документы: "Через три дня приступайте к работе!" В назначенный день прихожу — неприятности: "Извините, начальник оформил другого человека..."

"Николай, тебя нигде не примут с твоим прошлым. Устраивайся учеником по пошиву обуви — в кармане всегда будет копейка", — посоветовал мне верующий брат.

Совета я прислушался, но ученику сапожника платили в месяц 15 рублей, и из них еще высчитывали за бездетность.

В 1956 году я решил жениться. Своей невесте, сестре в Господе Вале, я сказал, что мне предстоит 10 лет страдать за Господа.

"Прежде чем вступить в брак, ты должна об этом знать и с учетом этого принимать решение. Может быть, это лишь начало страданий за Христа, не знаю, но Господь открыл мне, что меня осудят на 10 лет. Согласна ли ты на такую тревожную жизнь?"

"Что тебе, то и мне! Все — в Божьих руках", — услышал я ответ.

Господь на всю жизнь соединил нас, подарив единое сердце и один узкий путь следования за Христом.

(Опережая события, скажу: спустя 12 лет, когда в семье у нас было уже 8 детей, меня, как служителя церкви, осудили на 10 лет лишения свободы, во исполнение откровения, которое Господь открыл мне еще в Воркуте.)

Семья увеличивалась, содержать ее на 15 рублей в месяц я не мог. Решил шить и продавать обувь на рынке (к тому времени я стал мастером пошива). Но реализовать свой труд не позволяла милиция (нужно было еще и им платить).

В поисках подходящего места я подрабатывал в бригаде ремонтно-строительного управления и каменщиком, и штукатуром. Через время узнал, что в городском домоуправлении срочно требуется сантехник. Зашел в отдел кадров. Женщина пристально посмотрела на меня. Оказалось, мы были одноклассниками. Она меня узнала, и я ее вспомнил. Бегло просмотрев мои документы, она поспешила доложить начальнику и, видимо, хорошо отозвалась обо мне. "Выходите на работу!" — уверенно сообщила она, вернувшись от начальника.

Сначала я обслуживал четыре котельные, затем за мной закрепили и остальные пять. Летом я исправил все неполадки, и к следующей зиме на работу котельных не поступило ни одной жалобы.

С работой все уладилось, неожиданно возникли сложности с родными сестрами: они не захотели, чтобы неверующий брат Леня жил в родительском доме и сестра потребовала свою часть. Неприятно. Ведь я же Леню сорвал с хорошей работы, он оставил квартиру в Кривом Роге. Собрав всех родственников, я сказал: "Я дарю Лене свою часть, а себе найду что-то другое". Бог помог мне купить землянку. Брат остался жить в родительском доме, выплатив сестре ее часть. Конфликт был исчерпан, не разгоревшись, слава Богу!

В 1959 году пресвитер Вознесенской церкви, старец, совсем ослеп. Вместо него рукоположили некоего Коваленко.

Он сразу предупредил меня:

— В села для посещения верующих и проповеди Евангелия больше с молодежью не выезжайте, — слова запрета звучали как-то резко и непререкаемо.

— Почему? — опешил я.

— Запрещает райисполком. До них дошел слух, что вы агитируете людей в свою веру.

— Безбожники много могут наговорить, но вы же знаете, что мы делаем святое дело. Мы пообещали приехать в село со струнным оркестром.

— Я тебе сказал: чтобы посещений ты больше не устраивал! — категорично заявил пресвитер.

— Это же запрет благовествовать...

— Если бы тебя вызвали в два часа ночи в посадку, как меня, ты бы не так заговорил... — с горечью и бессилием открыл он мне тайну.

— Мы же призваны возвещать о Христе, — пытался я его как-то ободрить.

— Ты молодой и не понимаешь, что из-за этих ваших благовестий на дверь молитвенного дома повесят замок...

— А если на сердце христиан повесят замки...

— Ты не высокомудрствуй! Посмотришь, вся вина за благовестие в селах ляжет на тебя.

После этой беседы пресвитер пригласил меня на церковный совет, куда входили 20 учредителей, на которых была зарегистрирована община. Это были старые члены церкви, которые в 20-е годы за Слово Божье скитались по тюрьмам и ссылкам.

Слушая доводы пресвитера, все они обреченно молчали. Смутился и я: может, действительно неверно понимаю Писание, не сориентировался в сложившейся вокруг церкви обстановке? Снова и снова вникал в Писание, исследовал себя и утвердился в духе, что повеления Божьи нужно исполнять и в смутное, и в благоприятное время.

Несмотря на это, все же пришлось подчиниться: не стала молодежь благовествовать по селам. А сердце томилось по общению со святыми, и мы собирались в городе у престарелых братьев и сестер. И эти встречи запретили.

Дух молодежи был стеснен, всякое святое дело подавлялось. Мне поручили вести духовную работу с молодежью, но даже самая малая добрая инициатива вызывала недовольство и возмущение служителей церкви.

Искренне покаявшиеся молодые братья и сестры со своими переживаниями шли ко мне: "Что делать: как только я подал в церковь заявление на крещение, работники КГБ приходят на работу и переубеждают, чтобы “бросил эту веру”?"

Я знал, что некоторым молодым друзьям по нескольку лет отказывали в крещении, и спросил об этом пресвитера.

— Что мы можем сделать? — беспомощно развел он руками.

— Как уполномоченный и КГБ узнают, что молодежь желает принять крещение? — спросил я.

— Их заявления мы отдаем в райисполком, — просто, как о самом заурядном деле, пояснил служитель. — Они запрещают, и я не имею права крестить молодежь.

— Меня в Воркуте крестили, не спросив никого.

— Всякая власть от Бога! Нужно об этом помнить. Кто не подчиняется власти, тот не подчиняется Божьему установлению, — наставлял меня пресвитер, будучи сам наставлен неверно.

На истинное служение Богу в церкви с каждым днем налагались все новые и новые ограничения. Запретили детям и молодежи до 18 лет присутствовать на богослужениях.

Согласиться с доводами служителей, что это верно, я не мог. На память приходили слова старцев из воркутинских лагерей, которые десятилетиями томились в неволе за Слово Божье. Решил я поститься и молиться и просить у Бога ответа: как нести служение в такое мрачное для церкви время? Много плакал, проверял свое состояние и умолял Господа открыть Свою волю.

В журнале ВСЕХБ "Братский вестник" я прочитал о том, что скоро выйдет "Новое положение ВСЕХБ", с которым не все верующие согласятся, но оно все-таки будет предложено народу Божьему и каждая церковь должна его принять и в соответствии с этим документом вести служение. Я понял намек, что в жизнь церкви хотят внедрить что-то опасное. А когда удалось прочитать текст этого документа, стало ясно: церковь направляют на путь отступления.

Скорбь объяла душу. Стал говорить об этом верующим, вижу, никто не придает этому особого значения. Брат диакон (с ним я всю ночь провел в беседе) успокаивал меня и твердил одно: "Дорожи временем. Хорошо, что так происходит, а не хуже..." Такие советы не успокоили мой дух.

Решил я поехать в Москву к Генеральному секретарю ВСЕХБ Александру Васильевичу Кареву, проповеди которого я любил читать в журнале. От него я услышал то же: "Мы должны подчиняться власти, власть — от Бога".

"Христос сказал: “Не препятствуйте детям приходить ко Мне”, а служители не допускают их в церковь, — они же нарушают Священное Писание...", — приводил я свои доводы.

Александр Васильевич уверенно сказал: "То было одно время, а сейчас — другое..."

Исход беседы крайне удивил меня. С тяжелым сердцем я вернулся в Вознесенск.

Вскоре нашу общину посетил старший пресвитер по области Калибабчук К. Л. Ему, конечно, рассказали о том, что я докучал местным служителям своим несогласием с новыми порядками в церкви, и он пожелал побеседовать со мной в присутствии других братьев. Беседа была трудной: я четыре года как член церкви, а у них христианский стаж не один десяток лет. Они доказывали, что существующим властям нужно повиноваться. В духе я не соглашался, так как понимал, что в делах веры власти не могут требовать повиновения от христиан.

После беседы Калибабчук К. Л. попросил местных служителей быть снисходительными ко мне: "У брата Бойко — первая любовь к Богу! Вы особенно не нажимайте на него. Приголубьте его, пройдет немного времени, он поостынет, утихнет и успокоится..."

Все эти годы я поддерживал письменное общение с братьями Воркутинской церкви и, конечно, сообщал о ходе дела Божьего в наших краях. "Николай, — пригласили они меня письмом, — приезжай, мы соскучились по тебе..."

Жена не возражала: "Езжай, хоть немного развеешься от всех переживаний... С детьми я справлюсь..." (У нас тогда родился четвертый ребенок.)

Встреча с друзьями была радостной. Я подробно рассказал о сложной обстановке духовной жизни в общине. Для них это не было новостью. "Наши братья бывали в других церквах — что-то непонятное делается по всей стране", — озабоченно вздыхали воркутинцы, а что именно происходит, не могли понять, и какой совет мне дать, не знали.

Брат, ответственный за Воркутинскую церковь, предложил мне книгу И. В. Каргеля "Свет из тени будущих благ". Прочитав несколько глав, я настолько увлекся, что не мог оторваться. Как бы я ни старался, но все сохранить в памяти невозможно, а истины, изложенные в книге, важны не только для меня. По возвращении домой, я хотел передать их народу Божьему в своей церкви и попросил у брата разрешения переписать книгу. Купил три общих тетради в клеточку и мелким почерком писал днем и ночью. Ни спать, ни есть мне не хотелось. Хотя я и не такой уж писарь, но рука не уставала. Чтобы не тратить время на дорогу, я оставался на ночь в том доме, где проходило очередное богослужение, и ночь напролет писал.

За месяц исписал три тетради по 90 листов. Драгоценная книга была в моих руках! Счастью не было предела!

Какое глубокое назидание от Бога я получил через этот великий труд дорогого Ивана Вениаминовича Каргеля!

Брат, видя мою жажду, принес другую книгу этого же автора.

"“Толкование на Откровение”, ты читал?"

"Нет", — и я тут же принялся за чтение. Через мысли, изложенные в этой книге, Господь открыл мне, что отступление от евангельской истины — грех. Я понял также и немало этим ободрился, что стою на правильном пути.

Начал я переписывать и эту книгу, но успел всего несколько глав — из дому пришла телеграмма: просили поскорее вернуться. Брат отдал книгу, чтобы я окончил писать ее дома. Потом через приезжавших ко мне вернул книгу хозяину.

Возвращался я через Москву и хотел заехать к тете в Загорск (80 км от Москвы). Поезд проезжал эту станцию, не останавливаясь. Я переживал, что придется электричкой добираться в Загорск и потерять много времени. И помолился: "Господи, помоги! Для Тебя все возможно!"

Поезд, миновав станцию, шел уже по городу и вдруг стал резко притормаживать и — остановился! Быстро собрав вещи, я попросил проводника открыть двери вагона.

Он сочувственно открыл. Я с подножки прыгнул в сугроб (была зима) и тут узнал причину остановки: впереди с отвесной снежной насыпи на рельсы скатился пьяный и никак не мог выкарабкаться, чтобы стать в безопасном месте. Так Господь ответил на мою молитву! Я был весьма благодарен и радовался этой милости Божьей, как дитя!

Прибыв из Загорска в Москву, я зашел к Кареву А. В., но уже в приподнятом духе.

— Александр Васильевич, — обратился я к нему, — я много прочитал ваших статей. Раньше вы писали одно, а теперь говорите другое...

— Было время, как мы понимали, так и писали, а сейчас — время власти, и мы должны ей подчиняться...

— Так они же запрещают проповедовать Слово Божье погибающим! И наш пресвитер тоже не разрешает...

— Нужно их слушать, дорогой брат.

— Так кого же больше: Господа или братьев?

— Слушай старцев. Они отсидели в узах за верность Богу, и неужели ты думаешь, что хуже тебя понимают Писание? Ты же еще молодой...

— Не думаю, что они хуже понимают, но Слово Божье призывает проповедовать Евангелие, а они убеждают: нельзя.

— Дорогой брат, все-таки повинуйтесь им. Если возникнут трудности, обращайтесь к областному пресвитеру.

Беседуя о наболевшем со старшими служителями, я попадал в порочный круг: сообща совершая преступное дело удушения церкви, они отсылали меня один к другому. Мне трудно было найти выход из замкнутого на отступнических понятиях круга.

1959—1960 годы были временем моего самостоятельного духовного становления. Читая Священное Писание я утверждался, что нужно, невзирая на обстоятельства, повиноваться Богу. Часто пребывал в постах и молитвах.

После моей второй беседы с А. В. Каревым в Вознесенск снова приехал Калибабчук. Долго беседовал со мной, а потом вызвал на совет двадцатки.

"Ты не идешь с нами в ногу, говоришь всем, что мы идем путем отступления..." — это мне было поставлено в вину, и 1 мая 1960 года на членском собрании меня отлучили “за неповиновение власти и церкви”.

Печаль на сердце легла большая, но отчаяние не захлестнуло дух. В спасении Божьем и в присутствии Христа со мной я не сомневался. Богослужения посещал и после отлучения, но с кафедры раздавались непонятные нападки: "Раскольники! Они церкви разрушают!" Кого проповедники так называют, я не понимал и в то время ничего не знал о "раскольниках".

Томясь душой, поехал в Одессу. Одесских служителей я знал заочно, слышал о них добрые отзывы. Пришел в дом к Николаю Павловичу Шевченко. Он только вернулся из поездки в Киев. Познакомились. С первых минут между нами возникло широкое доверчивое чувство.

"Я ездил в Москву ходатайствовать об отнятом одесском молитвенном доме — никто не обращает внимания на нужды верующих, — горевал брат. — Направили меня в Киев, а там служители посоветовали: “Собирайтесь по домам, и будьте довольны, что хотя так сможете общаться...”"

— А меня уже отлучили, — добавил я переживаний брату.

— За что?

Объяснил.

— Надо поехать побеседовать с вашими братьями... — надеялся он найти взаимное понимание с ними.

И вскоре в Вознесенск приехали: Степан Никитович Мисирук, Николай Павлович и еще трое братьев. Проповедовать им не предложили. В конце собрания приехавший брат передал привет и спросил:

"Скажите, пожалуйста, за что отлучили брата Бойко?"

"За то, что не подчиняется закону и не слушает церковь! — ответил пресвитер, а всему собранию пояснил: это приехали “раскольники”!"

Братья пытались что-то объяснить, но пресвитер непочтительно прервал их, не дав ничего сказать народу Господнему.

Молодежь Вознесенской церкви любила меня, но открыто поддерживать боялась, так как служители предупредили и молодежь, и их родителей, чтобы опасались общаться со мной.

Одесские братья приезжали повторно, но на этот раз пресвитер не принял от них даже привет. По окончании собрания во дворе молитвенного дома братья спросили членов церкви:

— Брата Бойко отлучили за грех или за что-то другое?

— За то, что не слушается братьев! Не исполняет законодательство! — объясняли одни.

— Брат Николай прав, он стоит на верном пути, — робко отозвались скорбящие об отступлении руководящих служителей от истины.

Приезжие братья дали некоторые пояснения: "Не крестить молодежь, запрещать детям присутствовать на богослужении, не проповедовать грешникам о Христе — это грех, это вопреки Писанию. Если безбожники принуждают нас нарушать Слово Божье, то в делах веры мы не должны их слушать, как некогда Апостолы".

Выслушав наставления, искренние души ободрились и открыто говорили: "Значит, брат Коля прав, повинуясь больше Господу, чем людям". За такие высказывания сначала отлучили семь человек, а потом еще семь — в основном отцов и матерей многодетных семей.

В собрании по-прежнему вместо проповеди с кафедры порочили "раскольников" и меня. Я решил не посещать собраний, так как из-за меня люди не могли послушать Слово Божье, а только клевету на верных последователей Христовых.

Отлученных оказалось 15 человек. Одесские служители посоветовали нам собираться отдельно. Чаще всего богослужения проходили в моем доме, и к общей нашей радости на них присутствовало много детей. Бог явил нам милость — начались благословенные занятия с детьми. В любую погоду родители приводили детей на собрание.

В зарегистрированной общине быстро заметили эту отрадную перемену и стали приходить с детьми на наши богослужения. Родителей сразу отлучали, а наша группа пополнилась (23 члена церкви!) и укрепилась духовно.

"Почему у отделенных присутствуют дети на богослужениях, а у нас нельзя?" — спрашивали служителей в зарегистрированной общине. Они забеспокоились, вызвали Калибабчука, пожаловались, что из общины уходят люди, и он, к удивлению, разрешил приводить детей в молитвенный дом. "Вы отвечаете за своих детей перед Богом", — сказал он.

Члены церкви из нашей группы искренне порадовались этой перемене: "Не вернуться ли нам в ту церковь? Вдруг и молодежь крестить разрешат?"

"Давайте повременим. Может, это просто недобрый маневр, чтобы верующие не соблазнялись и не переходили к нам", — предостерег я от поспешного шага. И точно: видя, что никто из отлученных и ушедших раньше не возвращается в зарегистрированную общину, Калибабчук с кафедры объявил: "По законодательству о религиозных культах мы не имеем права водить своих детей на собрания. Тогда я разрешил вам по собственной инициативе, но сейчас нам категорически запретили. Воспитывайте детей дома!"

Господь сохранил нас от неверного шага, потому что с любовью надзирал над нами. Вместе с малолетними детьми мы проводили богослужения и прославляли Господа.

Изменения произошли и в моих жилищных условиях: землянка, в которой мы ютились, от ветхости и сырости завалилась так, что от нее осталась гора земли. Слава Богу, детей не засыпало. Жена успела выскочить только с Библией. Всю нашу нехитрую мебель буквально раздавило. Детей мы временно разместили у соседей, а сами остались в уцелевшем коридорчике.

Средств на приобретение дома не было никаких. Моей малой зарплаты хватало только прокормить семью. А сотрудники милиции непонятно почему угрожали и заставляли приобрести жилье.

Господь не оставил нас. Когда я рассказал о своих обстоятельствах на работе, мне посоветовали в бюро инвентаризации при горсовете взять план на строительство дома. Я взял, и меня прописали согласно этому плану.

Но на какие средства строить и из чего? Господь со Своей чудной заботой и здесь вышел навстречу: на работе нам выдавали на дрова бревна и доски из разрушенных аварийных бараков. Их обычно отгружали напиленными. Я попросил отдавать целыми и постепенно собрал необходимый стройматериал.

Церковь наша была дружная. В больших работах мы помогали друг другу. Когда я приступил к строительству, то Бог положил на сердце все делать самому. Помогали мне только мой родной брат и дядя. Верующие сначала обижались: "Почему пренебрегаете нашей помощью?" Но позже поняли, что так было нужно.

(Позднее, во время суда, меня усиленно допрашивали: "Кто тебе помогал строить дом?" Пришлось брать в свидетели соседей и родного брата, что верующие не помогали. Недруги, по-видимому, намеревались конфисковать дом и оставить мою большую семью без крова. Но Господь раньше об этом позаботился и побудил меня строить самостоятельно.)

Дом, с помощью Божьей, я построил. Купили мы много стульев, я сделал небольшие скамейки для детей, и первым делом пригласили проводить у нас богослужения. Всем было просторно и уютно. Радостно мы восхваляли Бога вместе со всей церковью.

В 1961 году Бог воздвиг в нашей стране великое пробуждение Своего народа. Вознесенская группа верующих радостью откликнулась на призыв Господа через Инициативную группу. Включилась в ходатайства о созыве Чрезвычайного съезда церкви ЕХБ, от всего сердца приобщившись к гонимому братству, к его страданиям и трудностям.

С безудержной яростью ополчился враг душ человеческих на скорбящих о разрушенных святынях Господних. Я встречался с одним из братьев, возревновавшим о деле пробуждения, мы обменялись адресами. В 1962 году арестовали, и ко мне нагрянули с обыском: начальник КГБ г. Николаева, зам прокурора г. Вознесенска с сотрудниками милиции.

— Муж приезжает на обед домой? — выясняли у жены непрошеные гости.

— Нет.

— Почему?

— Далеко ездить.

Начальник КГБ дал команду сотрудникам милиции, вызвали меня с работы, посадили в "бобик" и, как ни чем не бывало, выпустили у калитки.

— Зачем обманываешь, что муж не приезжает на обед? — дерзкой усмешкой упрекнул он жену.

— Вы его привезли, вот он и приехал, — спокойно ответила жена, хотя взгляд ее был встревожен.

— Приступайте к обыску! — приказал начальник КГБ своим сотрудникам.

— У вас есть санкция прокурора? — пытался я остановить их.

— С нами зампрокурора — и этого довольно!

— Даже в присутствии самого прокурора, и то нужно официальное разрешение.

— Пришлите понятых! — не обращая внимания на протесты, распорядился начальник КГБ. — А вы,— указал он на меня и жену,— приберите детей к рукам!

Мы усадили детей на кровать рядом с собой. Начальник сел за стол, вынул из кармана пачку сигарет и демонстративно закурил.

— Прошу вас в моем доме не курить...

— Я нахожусь на рабочем месте и имею полное право делать, что захочу!

— В своем кабинете — да, а в моем доме не имеете права, да еще в присутствии малых детей.

— Мне положено!

Милиционер привел понятых — наших соседей.

— Сядьте за стол напротив, — позвал меня начальник КГБ.

Я сел. Он начал писать. Затем сделал глубокую затяжку и с каким-то диким наслаждением выпустил весь дым мне в лицо.

— Вам должно быть стыдно так вести себя в чужом доме. Вы человек с высшим образованием, зачем сами себя унижаете?

— Мы с тобой еще поговорим! — заносчиво пригрозил он мне. — Приступайте к обыску! — поторопил он подчиненных.

— Без санкции не делайте обыск! — снова возразил я. — И понятых не вовлекайте в беззаконное дело.

Уверенные в своей правоте и безнаказанности, они тщательно обыскивали каждую щель в доме и на чердаке. Заглядывали в печь, в поддувало, что-то искали в золе. Штырями протыкали землю в огороде.

Всю духовную литературу, послания Инициативной группы, переписанные мной книги И. В. Каргеля, несколько общих тетрадей со стихотворениями и гимнами, конспекты проповедей и духовных заметок, которые я составлял, читая Библию в Воркуте, фотографии — все изъяли. Я по неопытности не ждал обыска и не позаботился спрятать дорогие мне книги.

В августе 1962 года гонимое братство облетела скорбная весть: в г. Николаеве скончался на допросе в КГБ служитель Божий Николай Самойлович Кучеренко. Узнав об этом и видя, с какой циничностью и злобой производил в моем доме обыск начальник КГБ г. Николаева, я, молясь, приговорил и себя к такой же участи и принял внутреннее решение: лучше умереть, но остаться верным Господу.

Предположения мои были не напрасны. Вскоре после обыска меня увезли именно в Николаевский КГБ. По металлической лестнице поднялся я на 5-й этаж старинного здания. Следователь КГБ Гализдра ввел меня в кабинет и добродушным тоном попросил:

— Бойко, нам нужна твоя автобиография. Времени у тебя много, садись, спокойно напиши.

Пригласив к столу, он положил лист бумаги, ручку, а сам вышел.

Стал я писать, а потом помолился и сразу пришла ясная мысль: в этих стенах знают не только мою, но и биографию моего деда и прадеда.

— Ну, как пишется? — вошел следователь проверить, что я делаю.

— Не привык я писать такие вещи, да и для чего не знаю...

— Она нужна нам. Не спеша, восстанови в памяти все пережитое и опиши. Мы тебя не торопим, — и снова вышел.

Я сложил листок, на котором начал писать, порвал на мелкие кусочки и бросил в открытую форточку, — они разлетелись, как снег. А сам мысленно молился. Слышу, по лестнице кто-то бежит. Открыл дверь дежурный в военной форме. Посмотрел, что я сижу один, и также быстро побежал вниз.

Тихо. Я помолился: "Господи, умереть, так умереть, но помоги мне остаться Тебе верным..."

Послышались мерные неторопливые шаги. Вошел Гализдра.

— Написал?

— Да.

— Отдай мне.

— Я порвал и в форточку выбросил.

— Лжешь!

— Посмотрите.

Он выглянул.

— Там ничего нет.

— По-видимому, собрали внизу.

— Я должен тебя обыскать...

— Пожалуйста.

— Зачем порвал? — спросил он, ничего не найдя.

— Знаете, прежде чем сюда вызвать, вы знали все не только обо мне, но и о моих далеких родственниках.

— А-а! Ты вот как себя ведешь?! — изменился он в лице. — Ну, пошли!

Мы спустились на 3-й этаж, вошли в кабинет, где сидели замначальника КГБ и другой следователь.

— Садитесь, Бойко.

Сначала, чтобы я разговорился, задавали вопросы на отвлеченные темы: какая семья, где работаю, когда и как уверовал. А потом неожиданно:

— Где вы встречались с... — назвал фамилию арестованного брата, с которым мы обменялись адресами.

— На вопросы о моих единоверцах и о моем убеждении я отвечать не буду.

— Почему?

— Вы не имеете права вторгаться в мою внутреннюю жизнь, — спокойно но уверенно ответил я.

— Бойко, мы знаем, что вы хороший специалист, ваша фотография на доске почета... Почему вы не хотите дать нужную нам информацию? (Допрос ведут в Николаеве, а фото — в Вознесенске!)

— Я уже ответил.

— Вы же воспитывались в советской системе, были секретарем комсомольской организации, почему не хотите нам помочь? Скажите, вы встречались с Крючковым? Сколько раз были в Одессе?

— Отвечать на эти вопросы я не буду.

— Ты что, не знаешь, где находишься? — возмутился другой следователь.

— Знаю. В КГБ.

— Так вот, Бойко: отсюда тебя теперь ни один Бог не выпустит!

— Если нужно, Господь и отсюда выведет.

— Мы знаем, что ты отбывал срок, где белые медведи, а сейчас отправим туда, где "Макар телят не пас"!

— Даже там, где "Макар телят не пас", Христос Своих овечек пасет!

— До каких пор ты будешь нас мучить?! — стукнул он по столу кулаком.

— Вас трое, а я один — как я вас мучаю?

— До каких пор ты будешь здесь плясать? — в ярости стукнул он еще раз по столу.

— Я спокойно сижу на стуле...

— Бойко! Мы тебе покажем! — продолжали они угрожать.

— Скажите, пожалуйста, вы коммунисты? — спросил я.

— Да, — сбавив грозный тон, ответили они.

— А кто для вас Ленин?

— Вождь.

— А мой вождь — Иисус Христос, и за Него я готов не только страдать, но и умереть. А вы, когда вас никто еще не гонит, извратили и нарушили все законы вашего вождя: и Декрет, и Конституцию, — и стал по памяти цитировать основные тезисы из Декрета. Затем прочитал выдержки из брошюры академика Струмилина "Бог и свобода", изданной в Москве в 1960 году.

— Это пишет ваш человек...

— У нас — демократия, — снисходительным тоном сказал следователь.

— Почему же тогда вы говорите, что Бога нет — на площади, а верующим даже своих детей запретили приводить в молитвенный дом? От Львова до Владивостока все магазины переполнены атеистической литературой, но ни в одном не найти христианской газеты или книги! Почему?

— У нас — социалистическая демократия, и это нужно понимать...

— Вы истолковываете ее, как вам удобно.

Два дня прошло в таких беседах. На время обеда меня отводили к дежурному. Рядом — лестница в подвал. "Там, наверное, мучили брата Кучеренко", — предполагал я и внутренне готовился к той же участи.

Вечером второго дня следователь привел меня в свой кабинет на 5-й этаж, а сам ушел. Через время ввел мужчину и женщину, понятых.

— Я вас пригласил с улицы для того, чтобы вы, как свидетели, подписали акт, что этот человек отказывается давать какие-либо показания.

Пока следователь составлял акт, я разговорился с понятыми: "Я — верю в Иисуса Христа, а они (указал на следователя) вмешиваются в мою внутреннюю духовную жизнь, не имея по закону на это права, к тому же — церковь отделена от государства..."

"Неужели вы такой молодой и верите в наше время в Бога?!" — удивлялись понятые.

Я продолжал рассказывать о себе, о вере в Бога.

— Прекрати! — закричал следователь. — В стенах КГБ вздумал проповедовать!

— Вы только напишите, почему я отказался от показаний, — попросил я следователя.

Понятые подписали акт и ушли. А меня освободили только на следующий день утром.

— У тебя есть деньги на дорогу? — неожиданно спросил следователь.

— Нет.

— Вот тебе деньги на обратную дорогу и справка — предъявишь начальнику на работе. И не думай, Бойко, что Бог тебя освободил! Это — мы, ради твоих четверых детей. Но это — не последняя наша встреча. Мы тебя не оставим без внимания...

Вернулся я домой, жена — в скорби: ее посетил служитель, перешедший в нашу группу из зарегистрированной общины, и сказал: "Все, Валя... Николай не вернется..."

Оказывается, его в тот же день, что и меня, вызвали в городское отделение милиции. Какие беседы с ним вели, чем угрожали, он скрыл. Его отпустили в тот же день, и он сразу вернулся в зарегистрированную общину. Покаялся, что ходил к отделенным, и его приняли, но уже не служителем, а рядовым членом церкви.

О своих беседах в КГБ я рассказал церкви. "Как будем жить дальше? — спрашивали меня, — будем ли продолжать собираться?"

Богослужений мы не отменили. Церковь росла, дети славили Господа. С благовестием в села мы продолжали ездить. Из проповедников, можно сказать, был один я.

Нам угрожали, нас гнали, но нашу ревность по Боге никто не мог угасить — все пламенели любовью ко Христу. Церковь знала, что я приговорил себя к смерти. "Если страдать, так страдать, если умереть, так умереть, только бы остаться верным Господу!" — убеждал я братьев и сестер. Глядя на мою искренность и готовность, все были бодры, не унывали. Духовному росту общины содействовало и посещение одесских служителей. Они совершали у нас вечерю Господню.

Иногда нас посещал старший пресвитер ВСЕХБ по Одесской области А. Г. Квашенко. Он предупреждал церкви гонимого братства о грозящих опасностях. Рассказывал, какую неприглядную работу проводят служители ВСЕХБ и что они совместно с гонителями готовят против истинной церкви. Сообщал о рядовых верующих, которые сотрудничают с органами власти.

Все так и было. С 1962 по 1968 гг. я находился под пристальным вниманием сотрудников КГБ. За моим домом велась постоянная слежка. К этой работе подключили даже соседей.

Поскольку я работал в домоуправлении, которое располагалось в здании горсовета, то прибывшая из Николаева группа работников КГБ для наблюдения за мной работала и отдыхала в одном из кабинетов горсовета. Как только я появлялся, они пытались вступить со мной в разговор. Им, по-видимому, было поручено приглашать лекторов-атеистов, чтобы переубедить меня, бывшего атеиста и комсомольского работника. Я потерял счет, со сколькими лекторами беседовал.

Господь научил меня не полагаться на свой разум, а постоянно пребывать в молитвенном общении с Ним. Мысленно я всегда взывал к Господу и полностью полагался на Его Слово: "Когда же поведут предавать вас, не заботьтесь наперед, что вам говорить, и не обдумывайте; но что дано будет вам в тот час, то и говорите: ибо не вы будете говорить, но Дух Святой" (Марк. 13, 11). Вызывают ли на лекцию или ведут в кабинет на беседу — иду молюсь, сижу молюсь, идет беседа — я в непрерывном контакте с Господом: "Боже! Дай им понять, что они имеют дело не со мной, ничего не значащим человеком, а с Тобой! Прославь Свое великое имя!" И Дух Святой по Своему верному обещанию приводил в ничто их безбожные доводы.

— Как поживаете, Бойко? — приветливо спросил меня лектор (рядом стоял второй).

— Слава Богу!

— Неужели вы, советский человек, учились в советской школе и верите в какого-то Бога?

— Не только верю, но знаю и глубоко убежден, что Бог есть!

— Космонавты поднялись в космос и никакого Бога не видали!

— Меня это ничуть не удивляет.

— Почему? Весь мир торжествует.

— Вы опускаетесь глубоко в недра земли, поднимаетесь высоко в космос, а свое сердце, что под рубашкой, не знаете, а хотите увидеть Бога.

— Если бы Он был, то космонавты увидели бы Его.

— Скажите, у вас совесть есть?

— Есть, — отвечают.

— И разум?

— И разум есть.

— Тогда покажите мне вашу совесть и ваш разум. Не покажете, то кто вы тогда?

Лекторы молча переглянулись.

— Хирург с мировым именем может тщательно исследовать всего человека, но ни любви, ни страха, ни ума, совести, ни памяти не найдет и следа. В том-то и дело, человек не только материален, но и духовен, поэтому можете мне показать ни совести, ни ума. И Бога, дорогие вы не можете увидеть физическими глазами. Он — не материален. В Библии сказано: "Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине".

Другой коммунист в беседе со мной утверждал, что верит лишь в то, что видит.

— Вы же себя обманываете, — остановил я почтенного человека. — Скажите, вы Ивана Грозного, Петра Первого видели?

— Нет.

— Но верите, что эти люди когда-то жили?

— Верю, потому что история о них говорит.

— И о Боге ясно, доступно, обстоятельно повествуется в Библии, поэтому мы верим в Его существование. Вообще, человек многое воспринимает на веру, потому в нем есть душа.

— Никакой души нет! — поучительно возразил коммунист.

Бог устроил нас так, что мы можем говорить и мыслить одновременно. Я не знал, как разубедить его, и мысленно воззвал к Богу, и Он мне помог. Перед нами за окном красивое дерево.

— Будьте добры, скажите, это дерево живое?

— Ясно, что живое.

— И мы с вами — живые, но какая разница между деревом и нами?

Мой собеседник на минуту задумался.

— Я вам напомню очень простую истину, которую вам и мне преподавали в школе: человек — одушевленный предмет, а дерево — неодушевленный. Значит, есть и у вас, и у меня душа, и она бессмертна.

Этот высокий в обществе человек, конечно, знал эту элементарную истину, но враг душ человеческих через засилье атеистического воспитания вытравил в людях простое и верное мышление.

Вознесенская незарегистрированная община была частью гонимого братства, духовное попечение о которой нес Совет церквей. В наших краях проходили совещания служителей Совета церквей и областные общения. Меня, как ответственного за Вознесенскую церковь, приглашали на эти общения, и я старался не пропустить ни одной встречи.

Церковь наша участвовала в ходатайствах об узниках. Но о Майской делегации 1966 года в Москве я не знал, поэтому там и не был. Позже я узнал, как поступили гонители с верными защитниками дела Божьего, отстаивающими независимое от мира служение церкви.

В 1967 году в конце апреля меня, еще одного брата и двух сестер вызвали в горсовет. Работник КГБ из Николаева предупредил нас:

"Если вы еще раз соберетесь на свои моления и мы услышим, что хотите устроить митинг, мы вас найдем и арестуем! А тебя, — указал он на меня, — в первую очередь!"

"Собраний не прекратим — это наше право, а судить — судите, это — ваше право", — ответил я.

"Запомни, Бойко! Я с тобой разговариваю последний раз! Панькаться с тобой я больше не буду — в этом я тебя уверяю!" — жестко и категорично оборвал меня работник КГБ.

Кто бы мог подумать, что слова этого грозного человека так быстро сбудутся! Действительно тот наш разговор для него был последним! 1 мая после демонстрации он повесился в своей квартире. Его похоронили без всяких почестей.

Мои дети любили рассказывать стихотворения в собрании, хорошо их запоминали. Когда я возвращался с работы, они рассказывали мне, кто что выучил за день. Весной 1968 года старшая дочь вложила в учебник листок со стихотворением "Бог есть" и пришла с ним в школу. Одноклассники каким-то образом взяли его и, передавая один другому, с интересом прочитали. Потом стихотворение попало к преподавателю, та огласила его в учительской и, конечно, оно оказалось у директора школы. Он меня и вызвал по этому поводу.

— У вашей дочери нашли стихотворение религиозного содержания. Зачем она принесла его в школу? Вы знаете, что у нас в стране школа отделена от церкви?

— Я не заставлял ее это делать, она, по-видимому, забыла выложить этот листок.

— У нас религия не запрещена. Молитесь вы, взрослые, но не навязывайте детям своих убеждений.

— Не запрещена религия только на словах, а на деле за веру в Бога в тюрьмах и лагерях находятся много верующих именно в наши дни. Некоторых верных христиан, таких как Николай Кучеренко из Николаева и Хмара Николай из Кулунды, замучили за веру.

— Не может быть! Не может быть! — удивлялся и робел от моих рассказов директор.

— Я сам был некогда атеистом, а потом, будучи в плену, нашел листок с молитвой "Отче наш". Стал молиться этой молитвой, и Бог меня услышал и ответил на мои просьбы. После этого я уверовал в Него. Теперь у меня и жена, и дети верующие, но меня без конца преследуют за веру сотрудники КГБ.

Для директора это было большой и страшной новостью. Он не мог поверить моим словам.

В этом же 1968 году я однажды отлучился из дому, чтобы отремонтировать насос по просьбе верующей сестры. Только я расположился, прибегает дочь: "Папа, тебя просит прийти какой-то дядя..." Я вернулся.

— Николай Ерофеевич! — встретил меня мой начальник по работе. — Срочно нужно подключить водопровод в новый дом.

— Все наземные городские коммуникации я знаю, но за эту трассу несут ответственность монтажники. Вторгаться в их работу я не имею права.

— Вы только покажите, где можно подключиться, — настаивал он.

Я сел в его машину, и мы поехали. Осмотрев люк, я досконально объяснил начальнику, откуда и как провести водопровод в подвальное помещение нового дома.

Выходим с ним из подвала, — стоит начальник КГБ города Вознесенска!

— О, Бойко! — И прямо на улице задает мне один вопрос, второй.

Я отвечал.

— Бойко! Вы прекрасный специалист, хороший семьянин, зачем вам верить в Бога?! Мы можем дать вам хорошую квартиру...

— Благодарю! У меня свой дом шесть на девять, лучшего мне не нужно!

И снова — вопросы, ответы. Задал и я ему вопрос. Он, на удивление, признался:

— Знаете, Бойко, я не компетентен в этих вопросах. Хотите, я могу устроить вам диспут с лектором?

— Диспуты были при Луначарском, сейчас их нет.

— Я все могу устроить, только согласитесь.

— А после диспута вы меня... — и, сложив пальцы, показал решетку.

— Нет, что вы! — заверил он меня. Наш разговор слышал мой начальник.

— Иван Иванович, — обратился он к работнику КГБ, — я сто человек не променяю на одного Бойко. Он избавил нас от всяких ЧП! Сколько было неисправностей до его прихода — все устранил! Он не пьет, не курит, не ругается, весь город его уважает! Где какая авария — он даже ночью тут как тут!

— Знаю-знаю, что он хороший человек. Одно его портит — он верит в Бога...

Это было в субботу. На следующий день, в воскресенье, я поехал на велосипеде на собрание. Учитывая, что за моим домом неотступно следят, я, сбивая ориентир наблюдателей, поехал в противоположную сторону. Объехал несколько кварталов и, убедившись, что за мной никто не следует, подъехал к дому, где намечено богослужение.

(Муж верующей сестры позже рассказывал, что примерно с 11 часов утра сотрудники милиции на машинах разыскивали, где собрались верующие. Только в первом часу дня, когда кончилось богослужение, они нашли нас.)

В этот день к нам приехала одесская молодежь. На собрании детей было больше, чем членов церкви! Благословенное служение закончилось, кое-кто ушел. Остались молодежь и несколько детей. И вдруг — милиция! А с ними — начальник КГБ г. Вознесенска Иван Иванович и его сотрудники. Заглянув в зал и убедившись, что я там, он вышел. Начался обыск. У верующих вырывали из рук духовную литературу, проверяли документы.

— А эта молодежь откуда? — указывая на одесситов, поинтересовались работники спецслужб.

— Это наши друзья во Христе.

— Чтоб вас здесь не было! — пригрозили им, а меня посадили в милицейский "бобик" и доставили домой.

На крылечке сидел мой брат и жена с детьми — они раньше меня пришли с собрания. Сотрудники КГБ и милиции смело вошли в дом.

— Начинайте обыск! — распорядился сотруд ник КГБ.

— И опять без предъявления санкции?

Привели понятых, произвели обыск. У меня, кроме Библии и Гуслей, да общей тетради со стихотворениями ничего не было. С 1962 года в моем доме прошел не один обыск.

"Ну что, берем его?" — уходя, спросил сотрудник милиции у начальника.

Работник КГБ отрицательно качнул головой.

Я понимал сложившуюся вокруг меня обстановку: попытки переубедить меня с помощью лекций не дали нужных им результатов: я от веры в Бога не отказался, и они решили меня изолировать.

Два месяца спустя после обыска, 20 июня 1968 года, я встал рано с тревожным сердцем. Подходя к спящим детям, я над каждым помолился. Валя, войдя в комнату, все поняла.

— Дорогая, подошло время моего ареста, о котором я тебе говорил еще до брака.

— На кого же ты оставляешь семерых крошек? (Жена ожидала восьмого.)

— Валечка, я — отец, но мои силы и возможности ограничены. Поручаю вас Богу всемогущему и всесильному...

Жена заплакала. Мы помолились вместе, поплакали, и я пошел на работу.

Только я вошел в мастерскую, мне сообщили, что вызывает начальник. В его кабинете меня ожидали два незнакомца.

— Хотят с вами побеседовать, — сочувствующе взглянув на меня, сказал начальник.

Они пригласили меня в машину, привезли в прокуратуру и начали беседу.

— Неужели вы в наше время верите в Бога?!

— Я убежденный христианин.

— Зачем вам нужен Бог? Вы — отличный специалист. Вам могут дать приличную квартиру!

— Извините. Променять вечную жизнь на временную, как бы хороша она ни была, — никогда не соглашусь!

— У вас столько детей, хотя бы их пожалели...

— Мои дети — под опекой Отца Небесного.

Сотрудники КГБ неоднократно напоминали мне о детях, и я подумал: не намерены ли они отнять их у нас, ведь ни у жены, ни у меня не было таких родственников, которые могли бы взять их на попечение. Я возложил упование на Господа и в отношении детей.

— Ну и фанатик же ты! — резко изменили тон разговора сотрудники. — Молись сам, хоть лоб разбей, но сиди дома!

— Процитирую вам выдержку из Евангелия: "Если же