"По следам веры". Книга 7
Добросовестный сервис покупок с кэшбеком до 10% в 900+ магазинах используют уже более 1.200.000 человек. Присоединяйся!
Христианская страничка
Лента последних событий
(мини-блог)
Видеобиблия online

Русская Аудиобиблия online
Писание (обзоры)
Хроники последнего времени
Українська Аудіобіблія
Украинская Аудиобиблия
Ukrainian
Audio-Bible
Видео-книги
Музыкальные
видео-альбомы
Книги (А-Г)
Книги (Д-Л)
Книги (М-О)
Книги (П-Р)
Книги (С-С)
Книги (Т-Я)
Фонограммы-аранжировки
(*.mid и *.mp3),
Караоке
(*.kar и *.divx)
Юность Иисусу
Песнь Благовестника
старый раздел
Интернет-магазин
Медиатека Blagovestnik.Org
на DVD от 70 руб.
или HDD от 7.500 руб.
Бесплатно скачать mp3
Нотный архив
Модули
для "Цитаты"
Брошюры для ищущих Бога
Воскресная школа,
материалы
для малышей,
занимательные материалы
Бюро услуг
и предложений от христиан
Наши друзья
во Христе
Обзор дружественных сайтов
Наше желание
Архивы:
Рассылки (1)
Рассылки (2)
Проповеди (1)
Проповеди (2)
Сперджен (1)
Сперджен (2)
Сперджен (3)
Сперджен (4)
Карта сайта:
Чтения
Толкование
Литература
Стихотворения
Скачать mp3
Видео-онлайн
Архивы
Все остальное
Контактная информация
Подписка
на рассылки
Поддержать сайт
или PayPal
FAQ


Информация
с сайтов, помогающих создавать видеокниги:

Подписаться на канал Улучшенный Вариант: доработанная видео-Библия, хороший крупный шрифт.
Подписаться на наш видео-канал на YouTube: "Blagovestnikorg".
Наша группа ВКонтакте: "Христианское видео".

Серия книг "По следам веры". Книга 7

Патриция Сент Джон

Тайна коттеджа Фазан

Оглавление

Трудный вопрос
Лагерь в Готсвольде
Загадочное письмо
Ночная беседа
Новый друг
Знакомство с писателем
Тайный план
Посещение тюрьмы
Очень важное решение
В Испании
Люси не знает ответа
Экскурсия на Гибралтар
Спасение Кончиты
В больнице
Прощание с Испанией
Последнее письмо

Трудный вопрос

Оглядываясь на свое прошлое, я не могу понять, почему я никогда не расспрашивала о первых годах своей жизни, хотя чувствовала, что какая-то тайна окружала меня с раннего детства. Я вполне определенно знала, что не всегда жила в этом доме "Фазан коттедж" на окраине Иствудского поместья. Много лет тому назад я жила в каком-то другом месте под голубым безоблачным небом, и какой-то высокий человек носил меня на руках; и я особенно запомнила, как он однажды встал на четвереньки, а я ехала на нем верхом...
Когда я подросла, то часто спрашивала себя, был ли это мой отец, но, как ни странно, я никогда не интересовалась этим ни у бабушки, ни у дедушки.
Я также помню тот день, когда этот вопрос впервые по-настоящему заинтересовал и взволновал меня. Это было в 11 часов одним майским утром. Я и мои товарищи сидели в школьном дворе под яблоней и пили молоко. Дул теплый ветерок, опускавший розовые яблоневые лепестки на наши волосы; все было чудесно. Вдруг Гарвей, сын владельца банка, впился в меня выпученными глазами и громко спросил:
- Люси, почему ты живешь с бабушкой? Разве у тебя нет настоящей мамы и папы как у всех нас?
Я беспомощно оглянулась, надеясь найти поддержку у учительницы, потому что знала, что она бы меня обязательно выручила. Но учительницы не было рядом: она пошла искать Джека, который любил прятаться в раздевалке и сосать там леденцы. Мы были одни. Теперь и другие дети воззрились на меня, и мне надо было быстро придумать, что ответить. Я вызывающе посмотрела на Гарвея, поду- мав при этом, что он похож на жирную жабу, только вовсе не такой занимательный и интересный.
- Потому что не живу, - ответила я. - Вытри рот, Гарвей, у тебя усы от молока.
Я сказала то, что моя бабушка говорила мне почти каждый день. Сказав это, я почувствовала себя уверенной и взрослой. Но Гарвей не обратил никакого внимания на мое замечание и настойчиво продолжал:
- Ну, почему не живешь? Где они? У всех есть папы и мамы. Кто-то ведь должен был тебя родить.
Все притихли. Если я скажу "не знаю", они меня засмеют, и я расплачусь. Глаза всех были устремлены на меня. Я уже чувствовала, что на глаза навертываются слезы.
- Может, они умерли? - весело предположила Мери, моя подруга.
- Или убежали и оставили тебя, - вздохнула Дженни, которая любила читать книги для взрослых.
- Или, может, они разошлись? - вставил Бобби, знавший о разводе из опыта своих родителей.
Я опять в отчаянии оглянулась и облегченно вздохнула: к нам направлялась учительница, ведя за руку липкого и пристыженного Джека. Внимание всех переключилось на него. Я вскочила, подбежала к ней и, взяв учительницу за руку, почувствовала себя в безопасности. Но Гарвей твердо решил докопаться до глубины жизни моей семьи и пропищал с возбуждением:
- Мисс Берд, почему Люси живет с бабушкой? Я имею в виду, почему у нее нет папы и...
- Если бы у меня была такая бабушка, как миссис Фергусон, - прервала его учительница, - меня бы не интересовало, есть у меня родители или нет: она прекрасно заменяет и отца, и мать. Тебе повезло, Люси, моя бабушка умерла, когда я была еще ребенком. Вытри рот, Гарвей, у тебя усы от молока. А теперь послушайте, дети. Так как сегодня первое мая... - она сделала паузу, и мы все с волнением ждали чего-то необычного. Вопрос о моих родителях был забыт.
- Так как сегодня первое мая, - повторила учительница, - то вместо урока арифметики мы пойдем на прогулку - на луг и будем собирать лютики. Они как раз начали цвести.
Раздались радостные крики. Шестнадцать человек пяти-семилетнего возраста прыгали, скакали, плясали по дороге на луг. Учительница шла позади, а я, глубоко потрясенная, семенила рядом, все еще крепко держа ее за руку... Теперь я знала, что в глубине моего сердца давно таился этот вопрос, ни разу мной не высказанный. И вот наконец, совсем неожиданно, он предстал перед всеми, и на него не было ответа...
"Сегодня же спрошу бабушку", - решила я, но тут же совершенно забыла обо всем, захваченная увиденным: перед нами расстилался зеленый луг, местами золотистый от множества желтых лютиковых головок. Все бросились собирать цветы, и скоро каждый набрал большой букет, и почти у всех носы были запачканы желтой пыльцой.
Когда мы возвратились, родители уже ждали детей около школы, и они один за другим ушли, прижимая к себе драгоценные букеты. Я жила довольно далеко, поэтому обедала в школе, и только в четыре часа учительница сажала меня в школьный автобус. Когда мы в этот раз ожидали его, мисс Берд нежно вынула из моих волос несколько яблоневых лепестков, поправила мои рассыпавшиеся локоны, неожиданно наклонилась и поцеловала меня, чему я весьма удивилась. Раньше ничего подобного не было. Может, это каким-то образом было связано с тем вопросом или, может быть, она жалела меня...
Бабушка стояла на остановке автобуса с моим любимцем - большим черным псом Шедоу, который радостно визжал в предвкушении встречи со мной. Обычно мы вместе с ним мчались домой, а бабушка прямыми и умеренными шагами шла сзади.
Но в этот день Шедоу, должно быть, был разочарован, потому что у меня не было настроения бежать с ним наперегонки. Я молча шла рядом с бабушкой, крепко прижимая свои лютики, и неожиданно задала ей свой вопрос:
- Бабушка, почему я живу с тобой и дедушкой? Разве у меня никогда не было папы и мамы? У всех детей есть родители.
Воцарилась долгая тишина. Я слышала, как пчела жужжит в сирени и свистит дрозд.
После продолжительного молчания бабушка ответила:
- Люси, твоя мама была нашей дорогой дочерью Алисой. Она умерла, когда ты была еще совсем крошкой. За тобой некому было ухаживать, поэтому дедушка и я взяли тебя на воспитание как собственную дочь.
- А разве у меня не было папы? - настойчиво продолжала я. - Почему он не позаботился обо мне? Или он тоже умер?
Опять долгое молчание. Но я терпеливо ждала ответа. Я знала, что бабушка всегда говорила правду.
- Он уехал сразу же после смерти матери, - медленно заговорила она, - и мы больше ни разу его не видели. Он был нехорошим человеком, Люси, и не мог бы правильно тебя воспитать. Теперь ты навсегда принадлежишь нам, как будто являешься нашей собственной дочерью.
Мы подошли к нашему саду. Она поджала губы и резко переменила тему разговора. Я поняла, что не должна больше задавать никаких вопросов. И не возражала.
Дедушка, увидев нас, с сияющей улыбкой приветливо помахал нам рукой. За клумбами с незабудками и желтофилями виднелась раскрытая дверь нашего дома, а из кухни доносился восхитительный запах свежеиспеченных пирогов. Быть дома - это так замечательно, спокойно и уютно... Зачем мне папа?
Но все же, где-то в глубине сердца меня тревожили далекие, полузабытые воспоминания, и это беспокойство с годами росло... Если тот высокий человек был моим отцом, он не мог быть плохим, иначе он не держал бы меня на руках и тем более не бегал бы на четвереньках, позволяя мне кататься у него на спине...
Да, это была загадка, тайна, на которую не было ответа. В течение следующих пяти лет я никому не напоминала об этом.

Лагерь в Готсвольде

Те пять лет пролетели быстро. Другим они могли показаться скучными, но у меня они были наполнены волнующими событиями: я перешла в среднюю школу, стала членом команды волейболистов, каждый семестр я была лучшей в классе по английскому языку. Я открыла красоту поэзии и начала писать стихи и рассказы. У дедушки был бронхит, и его положили в больницу; потом я заболела корью. Когда мне исполнилось одиннадцать лет, мне разрешили поехать в лагерь, где руководителями были военные люди.
Но все эти интересные и приятные события не имели ничего общего с моей личной сокровенной жизнью. Для меня время отмечалось не семестрами и каникулами, а появлением первоцвета на берегу реки или раскрывающимся бутоном первого лесного нарцисса, пробивающегося из-под прелых листьев. Лето предвещало четкое "ку-ку" первой кукушки и распускающиеся дикорастущие розы; осень означала разноцветье листьев и запах костров, а зима отмечалась моими одинокими следами на белом, нетронутом снегу. Все это являлось моей внутренней жизнью. Она была мне настолько важна, что меня не беспокоило одиночество или то, что я многое не могла делать из того, что делали другие дети.
Иногда, когда девочки в школе смеялись надо мной, что я ни разу не видела моря, меня охватывало беспокойство, и я задумывалась над тем, удастся ли мне когда-нибудь путешествовать, и вообще, выйду ли я из круга повседневной жизни - пребывания в школе, дома, в церкви по воскресеньям.
Я не представляла себе исполнения этого желания, потому что дедушка и бабушка с каждым годом старели, а дедушка, тридцать лет прослуживший главным садовником в Иствудском поместье, получал небольшую пенсию. Они полностью удовлетворялись жизнью в своем маленьком коттедже, и, за исключением редких визитов к родственникам в Бирмингем, у них не было желания ехать куда-нибудь во время моих каникул, да и не на кого было оставить наше хозяйство. У меня самой тоже не было такого желания, разве только, когда мои подруги подшучивали надо мной.
Я охотно проводила время в лесу, поднималась на холмы, много читала и писала рассказы о детях, которые совершали длительные путешествия, плавали на кораблях или летали на самолетах и посещали те интересные страны, о которых я узнавала из учебника географии. У меня, кроме того, были свои определенные обязанности по дому, и дни проходили быстро.
Иногда ко мне заходила Мери Блоссом, моя лучшая подруга, чтобы вместе провести день. Мери была толстой, практичной девочкой, и она не любила ходить по лесу без цели. Она принадлежала к моему школьному миру, а мои леса утомляли ее.
Из всех счастливых воспоминаний одно было особенно выдающимся и незабываемым - мое пребывание в лагере в Готсвольде, когда мне было одиннадцать лет.
Когда бабушка разрешила мне ехать при условии, что я не буду в холодную погоду снимать жилетку и не буду купаться в реке с быстрым течением, я так разволновалась, что две ночи почти не могла спать. А когда мы уже отправились на автобусе с рюкзаками и постельными принадлежностями, я от волнения и счастья не могла произнести ни слова. Я молча сидела, стиснув руки между колен, чтобы таким образом скрыть свою безмерную радость. Жизнь среди взрослых научила меня быть сдержанным ребенком.
Мы ехали несколько часов, сначала по городским улицам, а потом по узким лесным дорогам, покрытым листьями; мимо мелькали пронизанные солнцем пейзажи: деревья с домами под соломенными крышами, просторы полей, покрытые зеленью, фермерские постройки - все было так необычно ново для меня, что моя скованность постепенно исчезла. Мы пели, болтали, смеялись, ели бутерброды и пили лимонад прямо из бутылок. Наконец мы остановились в горах у большого лиственного леса. Капитан и лейтенант показали нам, где ставить палатки и как разжигать костер.
Эти каникулы превзошли мои самые большие ожидания во всех отношениях. Мы жили в палатке вдвоем с Мери. С того момента, когда мы ранним утром просыпались и вылезали из своего укрытия, до наступления темноты, когда мы забирались в свои спальные мешки, каждый час был интересным и волнующим. Особенно ярко мне запомнилось одно раннее утро, когда я проснулась раньше всех и, натянув джемпер и туфли, выползла в просыпающийся мир. Солнце только что взошло, а из лиственного леса слышался зов кукушки. Капитан был уже на ногах. Увидев меня, он подозвал меня и сказал:
- Люси, оденься, пожалуйста, и отнеси мою записку на ферму. Надо пройти через лес, потом вверх в гору и через луг. Хозяева как раз будут доить коров на ферме. Я прошу оставить для нас два десятка яиц, мы их заберем попозже.
Я надевала платье, когда взъерошенная голова Мери появилась из спального мешка. Увидев меня, она заморгала глазами.
- Ты куда идешь? - зевая спросила она. - Мне с тобой пойти?
- Нет, нет! - быстро ответила я. - Я скоро вернусь. Мне надо срочно сходить на ферму с поручением. Если хочешь, можешь мне потом навстречу прийти.
Я выскочила из палатки, ведь это было мое особое поручение, и я хотела пойти одна.
О, что это было за путешествие! Солнце выглядывало из-за верхушек деревьев и заливало лесную тропинку таким ярким сиянием, что слепило глаза. Казалось, что я бегу по тоннелю, заполненному сияющим светом.
Но вот лес кончился, я поднялась на гору и увидела сплошной ковер из цветов: маргариток, лихниса, щавеля, лютиков со сверкающими и искрящимися в лучах восходящего солнца росинками. Я просто с ума сошла от восхищения. Сняв туфли, я прыгала, танцевала босиком и визжала от никогда ранее не испытанного ощущения. Цветы щекотали мои ноги, а я смеялась, всплескивая руками, охваченная бурной радостью, что могу наслаждаться таким прекрасным утром.
Назад я возвращалась медленно, чтобы продлить этот прекрасный час одиночества. Но, к сожалению, мне это не удалось; ко мне приближалась Мери, и по выражению ее лица я поняла, что у нее есть какой-то секрет.
- Люси, - проговорила она таинственно, - знаешь что?
-Что?
- Ну, я шла через лес, чтобы встретить тебя. У опушки леса стояли руководительницы группы.
- Ну и что?
-Люси, они видели, что ты там выделывала, и говорили о тебе. Я спряталась за деревом и подслушивала.
Я молчала, хотя меня разбирало любопытства, но я не хотела ей это показать.
- Люси, хочешь знать, что они сказали о тебе?
- Ну, что же они сказали?
- Одна из них сказала, - произнесла она, растягивая слова и меняя голос, - только представить себе, что скромная маленькая Люси может быть такой буйной. В этом ребенке есть что-то такое, что скрыто от наших глаз. А другая сказала: О, в Люси много заложено. Ее учительница говорит, что она пишет замечательные сочинения. Время от времени ей нужно уезжать от дедушки и бабушки, чтобы свободно проявлять себя. Вот что они сказали, Люси. Они что-то еще говорили, но я все не запомнила. Потом они обернулись и увидели меня.
- Как глупо, - рассердилась я. - Я живу так же, как они и все другие.
Но как бы то ни было, а сияние дня угасло для меня, и все утро, пока мы завтракали, убирались, купались в реке, я размышляла над их словами. Что же плохого в том, что я способная и живу с дедушкой и бабушкой? И разве я себя свободно не проявляла у них одиннадцать лет? Возможно, они сказали так, потому что я еще не испытала того, что испытали другие дети моего возраста, и потому что я еще никогда не была на море. Но, в конце концов, они ничего не знают о моей настоящей жизни, и они еще ни разу не были в Иствудском поместье. Весь день я была довольно сердитой, и они, должно быть, немало удивлялись моему угрюмому настроению. Лишь под вечер наслаждение от жарящихся на костре сосисок вытеснило все услышанное из моей головы.
Но это всколыхнуло все старые вопросы. Я не такая, как другие... В ту ночь я долго не могла уснуть. Я лежала и слушала крики сов, шелест листьев и старалась вспомнить лицо того человека, который ползал на четвереньках и катал меня на спине. Но напрасно. Оно навсегда исчезло из памяти...

Загадочное письмо

Время пребывания в лагере закончилось. Дни летели так быстро, что я редко вспоминала прошлое или думала о будущем: я просто наслаждалась каждым новым днем. Еще раз лето сменилось осенью, и я перешла в среднюю школу.
Опять снежный покров одел холмы и равнины. Опять я готовила рождественские подарки. Опять слышала блеяние первого ягненка, ощущала теплый южный ветер и знала, что приближается весна.
И вот последний день занятий в школе перед каникулами. За окном все зеленело и цвело. На последнем уроке английского языка мисс Берд читала нам стихотворение, но окно было открыто, и мы больше прислушивались к воркованию голубей и блеянию овец, зовущих своих ягнят, чем к голосу мисс Берд.
Мисс Берд закрыла книгу, подошла к доске и написала крупными: буквами: "КАНИКУЛЫ". Это вызвало некоторый интерес; внимание нескольких учеников обратилось на нее. Мисс Берд в своей желтой кофточке в лучах солнечного света сама напоминала лето.
- Скоро вы будете составлять планы, как провести лето, - сказала она. - Мы для всех устраиваем конкурс. За лучшее описание каникул в следующем семестре будет присуждаться приз. Можно написать рассказ или описать, чем вы занимались в прошлом году или что планируете делать в этом году. Пишите, что хотите, но постарайтесь выразить ощущение лета.
Мисс Берд спросила нескольких учеников, что они в первую очередь представляют при словах "каникулы" и записывала сказанное на доске. Отрешенные взгляды стали оживляться. Мери пыталась сосредоточиться:
- А... - начала она, - жара... мороженое...
- Хорошо. Кто еще? Джон?
- Купание... пляж... ослы...
- Теннис!
- Панч и Джуди! Бинго!
- Путешествие на машине!
- Езда на пони...
Мисс Берд быстро записывала. Она обернулась к классу. Сонливость и апатия исчезли.
- Да, все это так. Ну, а что вы скажете о тех местах, куда вы ездили? Анна, куда ты ездила на прошлых каникулах?
- Мы путешествовали по Шотландии на машине...
- Как выглядит Шотландия летом? - О, горы и озера... шел дождь, и машина сломалась... Мы видели старинные замки и поля сражений и еще многое другое. Мисс Берд слегка вздохнула и посмотрела на меня:
-Люси?
Кто-то тихонько хихикнул, и Мери бросилась мне на выручку:
- Люси никуда не ездит, - объяснила она, - ее дедушка и бабушка не могут уезжать с ней на каникулах , потому что...
- Довольно, Мери, - прервала ее учительница. - Летние каникулы можно проводить не только в Шотландии или на море, но и дома, и, кроме того,
Люси ведь ездила на каникулы в Витсанский лагерь. Можешь рассказать нам о лете в лагере, Люси?
Я прикусила губу и сердито посмотрела на свою учительницу. Зачем она меня спросила? Она ведь знает, что я никуда не езжу. Но вглядевшись в ее лицо, я поняла, что она совсем не подшучивает надо мной. Мы с ней одинаково ощущали лето, и она действительно хотела послушать меня. Я сосредоточенно посмотрела в окно, стараясь вспомнить. Лето в Готсвольде!
- Запах жимолости и свежескошенного сена, - задумчиво начала я. - Нежный свет заходящего солнца, проникающий сквозь буковые листья, так что на фоне синего неба каждый лист вырисовывается отдельно... через отверстие в палатке были видны звезды... рано утром на цветах искрилась роса... купание в реке... голубые зимородки, выходящие из норок на берегу... мы раскачивались на ивовых ветках...
Воспоминания нахлынули на меня, я могла бы безостановочно продолжать, но внезапно, как бы пробудившись, я заметила удивленные лица девочек, воззрившихся на меня. Я покраснела и остановилась. Мисс Берд стояла к нам спиной, и я никогда еще не видела, чтобы она так быстро писала. Молчание нарушил звонок и радостный стук откидываемых крышек на партах. Наступила перемена.
- Ты с честью вышла из положения, - с восхищением говорила мне Мери, когда мы пили молоко. - А я, при всем желании, ничего не могла придумать, кроме мороженого. Не представляю, как тебе удается быть такой поэтичной, Люси! Я уверена, что ты свободно получишь приз.
Я сомневалась в этом. Разве можно сравнить мои Готсвольдские приключения с путешествиями на машине по Шотландии или даже с поездкой на море? Какое-то необъяснимое беспокойство овладело мной, когда я в тот день шла с автобусной остановки. Недавно я учила стихотворение о море. О, если бы я могла увидеть море!
"То набегают на берег огромные волны, То играют, как дикие белые кони, Как будто встают на дыбы, Горячатся и мечутся в брызгах..."
Интересно, как они выглядят и откуда они приходят, эти огромные белые волны...
Я ощущала какое-то томление, мне так хотелось пережить какую-нибудь перемену в своей однообразной жизни. Открыв калитку, я направилась к дому, так глубоко погруженная в свои размышления, что даже забыла выкрикнуть свое обычное приветствие. Я бесшумно вошла в прихожую и собиралась войти в гостиную, как вдруг услышала разговор дедушки и бабушки. Сердце мое, казалось, остановилось. Я стояла, как вкопанная.
- Но, Элси, - мягко произнес дедушка, - она это скоро должна узнать. Ей двенадцать лет, и в конце концов, он ее отец.
- Ноне теперь, не теперь, - воскликнула бабушка. - Еще целых два года впереди. За два года может многое измениться.
Я повернулась и очень осторожно вышла. Они не должны знать, что я их слышала. Мне захотелось убежать, спрятаться в лесу и поразмышлять над услышанным, но тут ко мне подбежал Шедоу, виляя хвостом и подпрыгивая, желая лизнуть меня. Мне ничего не оставалось делать как войти. Я еще успела увидеть, как бабушка сунула письмо в верхний ящик письменного стола
Они встретили меня как обычно. Я помогла накрыть на стол, и мы все принялись за мое любимое блюдо - запеченую рубленую печенку. Сквозь листву в окно струился солнечный свет, и кружевная тень от листьев падала на стену. Время за чаем всегда проходило в обмене новостями дня. Но на этот раз все были необычно молчаливы. Казалось, будто какая-то тень прошла между нами, и я даже обрадовалась, когда мы встали из-за стола.
- Тебе надо делать уроки? - спросила бабушка.
- Нет, бабушка. Завтра последний день занятий. Можно мне немного погулять после того, как я вымою посуду?
Она посмотрела на меня с непривычно нежным выражением
- Мы с дедушкой займемся посудой, детка, - ответила она.
- А ты беги, поиграй с Шедоу. Сегодня прекрасный вечер. Но не задерживайся долго.
Дедушка проводил меня до калитки и спросил, куда я иду. Я неопределенно махнула рукой по направлению к холмам. Мне не терпелось остаться одной, и я быстро поднялась по крутому склону холма, с левой стороны нашего дома, и прыгнула в траншею, поросшую травой. Шедоу последовал за мной и уткнулся носом в мою руку. Я выглянула: передо мной простиралась обширная долина, залитая светом заходящего солнца. Тропинки вились далеко к горизонту и, казалось, терялись в нем. А река была похожа на блестящую ленту. Все вместе напоминало цветную карту, и я вдруг поняла: как огромен мир! Столько дорог уходили от моего маленького родного дома в неизвестную, бесконечную даль!
Как мне теперь поступить? Если я спрошу их на счет письма, они мне навряд ли ответят. Но мне надо знать, что с моим отцом, ведь в конце концов он - мой отец, а я его дочь, Люси. Кроме того, мне уже двенадцать лет, и я достаточно взрослая для того, чтобы мне доверять. Даже дедушка сказал это, но последнее слово всегда оставалось за бабушкой.
Пока я так лежала на дне траншеи, жуя побег папоротника и наблюдая, как опускается солнце за Уэльскими горами, меня осенила мысль - мысль настолько дерзкая, что у меня затаилось дыхание, и я почувствовала, как вспыхнуло мое лицо.
Я не буду спать, пока дедушка с бабушкой не уснут, а затем украдкой спущусь вниз, найду в ящике письмо и прочитаю его! Я посмотрю обратный адрес и узнаю, где находится мой отец, и вообще, о чем он пишет.
Конечно, я отлично знала, что думает бабушка о детях, которые подсматривают, подслушивают или читают чужие письма, но решила, что здесь уж ничего не поделаешь. В конце концов, рассуждала я, это письмо в некотором смысле принадлежит и мне, потому что оно от моего отца. В этот момент я увидела, что солнце почти скрылось за горизонтом. Я вскочила и стремглав побежала вниз по влажной траве. Дедушка стоял у ворот, щуря близорукие глаза на дорогу.
Вечера в нашем домике были очень уютные. Зимой мы обычно сидели вокруг камина, а в теплые весенние вечера - у открытого окна. Я вязала или наклеивала марки, а бабушка читала вслух рассказы, в основном из потрепанных старых книг ее детства. На этот раз мы читали "Давида Копперфильда" и Дора, Стирфорд и Пеготти стали как бы частью моей жизни. Я с нетерпением ждала каждого вечера, чтобы услышать продолжение.
Но в тот вечер мне не хотелось сидеть с ними в приятном уютном кругу, как будто ничего не произошло. И даже неприятности и переживания маленькой Эмилии казались слишком незначительными в сравнении с моими. Я сознавала себя обманщицей, и чувство одиночества было почти невыноси- мо. К их большому удивлению и разочарованию, я, притворясь сонной и усталой, попросила разрешения уйти пораньше спать. Глубоко несчастная, терзаемая совестью, я поднималась в свою спальню.

Ночная беседа

Как же мне постараться не уснуть! Это было моей большой проблемой. Если бы не надо было раздеваться, было бы проще, но я должна быть в постели, потому что бабушка всегда заходила сказать мне "спокойной ночи" и убедиться в том, что я аккуратно сложила свое платье и помолилась. Я всегда произносила молитву "Отче наш" или старую детскую молитву, которой бабушка научила меня, когда мне было четыре года: "Иисус, добрый Пастырь, слышит меня". Молиться стало для меня так привычно, что я машинально повторяла слова, которые занимали у меня не более двадцати секунд, не вдумываясь в их значение.
Но когда я в этот вечер опустилась на колени, мне показалось что-то неправильным. Впервые я вдумалась в то, что произношу. Могла ли я сказать:
"Прости нам грехи наши", когда я тут же собиралась согрешить самым ужасным образом - посягнуть на личную переписку моей бабушки. Я переключилась на "Иисус, добрый Пастырь", но и здесь было не легче, потому что там были такие слова:
"Прости все мои грехи. Благослови друзей, которых я люблю".
Я оставила и эту попытку и прыгнула в постель, а через минуту появилась бабушка. Она даже не взглянула на мою одежду и не вспомнила о молитве. Положив руку мне на лоб, она с тревогой спросила, хорошо ли я себя чувствую.
- Да, хорошо, - ответила я.
- Точно, Люси? - она медлила, будто не желала оставить меня одну. - У тебя не болит голова? Хочешь выпить горячего шоколаду?
Это было исключительным лакомством, но мой живот как будто был связан в узел, и я только улыбнулась, покачала головой и закрыла глаза. Медленно направилась она к выходу, и я знала, что она остановилась у двери и смотрит на меня. Наконец, я услышала, как она спускается вниз. Я приподнялась и огляделась.
Может, какой-нибудь захватывающий приключенческий рассказ поможет мне не уснуть. Свет я не осмелилась включить, но у меня был фонарик, и при его свете я на цыпочках подошла к шкафу и стала выбирать книгу. Я перелистывала страницы одной книги за другой, но все приключения казались мне не интересными и скучными по сравнению с предстоявшим - незаметно прокрасться в гостиную и открыть тайну своей собственной жизни. Я села у окна и облокотилась на подоконник.
Сплошные ряды лиственниц защищали нас от горных ветров. Ночь, казалось, опускала покрывало на наш уютный домик, и до сих пор мы - бабушка, дедушка и я - были в безопасности и счастливы. Зачем эта таинственная тень должна была стать между нами и все испортить? Я почти решила забыть о письме, свернуться калачиком и поддаться сну... но нет! Я должна узнать, возможно, это мой последний шанс. Прислонившись к стене, я задремала, но вдруг с испугом проснулась. Я услышала, как дедушка и бабушка поднимаются к себе. Моментально я нырнула в постель. Как я предполагала, бабушка опять вошла в комнату и наклонилась надо мной.
- Уснула, - услышала я ее шепот, - но запомни мои слова, Герберт, с ребенком что-то происходит.
В ответ я услышала горестный вздох дедушки, и дверь закрылась.
Казалось, прошла целая вечность, пока в их спальне исчезла полоска света под дверью. Я подождала еще минут десять и наконец услышала бабушкин храп. Наступило время действовать. Я на цыпочках спустилась вниз, и смело включила свет в гостиной. От волнения и угрызения совести я дрожала всем телом, когда открывала ящик письменного стола. Но желанного письма сверху не было. Должно быть, бабушка его спрятала. Я не имела представления, как оно выглядит, поэтому просматривала всю пачку. Это были в основном счета или письма от бабушкиной сестры из Бирмингема. Я почти дошла до конца пачки... наконец - вот оно! Необычный конверт с отпечатанным вверху адресом:
"Тюрьма ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, ГРИННИНГ".
Я застыла, уставясь на адрес, и только после долгого времени обратилась к содержанию письма.
"Уважаемые мистер и миссис Фергусон, - гласило в начале, - так как срок моего заключения подходит к концу, я пишу вам по поводу опекунства над моей дочерью Люси. Я очень благодарен вам..." Я так поглощена была чтением, что ничего не замечала, даже не слышала шагов по лестнице, ни открываемой двери; только тогда, когда я перед собой увидела дедушку, я поняла, что поймана на месте преступления. Я сунула письмо за спину и безудержно разрыдалась.
- Люси, Люси, дорогое мое дитя, что с тобой? - шептал дедушка, очень осторожно закрывая дверь, будто мы являлись соучастниками одного дела.
Глотая слезы, я с умоляющим видом смотрела на него и внезапно поняла, что мне нечего бояться. Это ведь не полицейский, хотевший меня оштрафовать,- а усталый, маленький старичок в потертом халате, который даже не видел, что я делала, потому что он оставил свои очки наверху. Близоруко вглядываясь в меня, он подвел меня к дивану. - Ты вся дрожишь, дитя мое, - сказал он. - Я поднимусь в твою комнату и принесу одеяло. Поставь чайник, дорогая, и давай выпьем по чашечке чаю.
Чашка чая была дедушкиным лекарством от всех болезней. Через несколько минут он на цыпочках спустился в гостиную и укутал меня в одеяло. Я согрелась, немного успокоилась и перестала дрожать. Я видела, что дедушка очень старался не разбудить бабушку. И только, когда мы маленькими глотками стали пить чай, он спросил меня, что я здесь делала.
Оказывается, он даже не заметил письмо. Он просто увидел свет в гостиной и встал, чтобы выключить его. Но моя тайна была слишком тяжелой и потрясающей, чтобы нести ее одной. Мне нужна была дедушкина помощь. Я прильнула к нему и все рассказала.
- Видишь ли, дедушка, я знаю, с моей стороны очень неприлично читать чужие письма, но в конце концов, ведь я должна об этом знать. Ведь он - мой отец, и меня он всегда интересовал, только бабушка мне никогда ничего не рассказывала.
- Да, тебе не следовало его читать, - заметил дедушка, - но я рад, что спустился вниз. Может быть, нам следовало тебе раньше все рассказать. Или тебе надо было еще раз спросить у нас и не пытаться самой расследовать. Во всяком случае, для тебя наступило время обо всем узнать, и тебе нечего бояться. Еще много времени впереди. Если он будет отбывать весь срок, то к тому времени тебе будет четырнадцать лет, и ты будешь иметь право сама выбирать. Я уверен, что никакой закон не заставит тебя идти к твоему отцу против твоего желания. Мы не можем ему запретить видеть тебя, но пусть он навещает тебя здесь.
- А разве я ему нужна? - спросила я. - Я прочитала только начало письма.
- Ну, теперь да, кажется, ты ему нужна, - сказал дедушка, мягко вынимая письмо из моей руки. - Но мы советовались с юристом, Люси. Он не имеет права забрать тебя, если ты не захочешь, а ты ведь не захочешь, правда? Какой он опекун для тебя? Боюсь, что, в сущности, он очень плохой человек.
- А что он сделал? - спросила я. - Я тогда уже была?
- Да,- печально ответил дедушка. - Это все случилось вскоре после твоего рождения и смерти нашей дорогой Алисы. Они познакомились в доме ее подруги, и он сделал ей предложение. Но твоя бабушка чувствовала что-то неладное и не давала согласия на их помолвку. Он был неустроенным молодым человеком, без определенной работы и оклада. Тогда они поженились без нашего благословения и поехали в Испанию. У него там было что-то вроде пансионата. С тех пор мы больше не видели нашу дочь. Она умерла при твоем рождении...
Голос дедушки задрожал. Казалось, он совсем забыл про меня.
- Прости, дедушка, - прошептала я, - а что было дальше? То есть, я имею в виду, что было со мной?
- Мы умоляли его привезти тебя к нам, но он не отвечал на наши письма. Мне кажется, он очень любил твою мать и был потрясен ее смертью. Наше второе письмо вернулось назад нераспечатанным. Он уехал, не оставив адреса, и никто не знал, где он находится.
- А где я была, дедушка? Он взял меня с собой?
- О, да. Но о следующих трех годах мы почти ничего не знаем. Я думаю, что он много пил и связался с наркоманами, перевозившими наркотики из Испании во Францию. А когда он вернулся в Англию, уже ждала его полиция. Об их преступлениях много шумели газеты, но, честно говоря, Люси, я никогда не мог это толком понять. Вот в то время он и привез тебя к нам.
- Так, значит, вы видели его?
- Да, он приехал на такси, совсем неожиданно. Тебя он держал на руках и просил нас присмотреть за тобой. Я думаю, он уже знал, что его должны посадить в тюрьму. Но нам он ничего не сказал. Мы его увидели в первый раз, но, глядя на тебя, трудно было ошибиться - ты была копией твоей дорогой матери - те же густые волнистые волосы, те же серые глаза... такая забавная малютка...
- Но мой отец, дедушка! Он любил меня?
- О, да! В этом нельзя было сомневаться. Когда он передавал тебя на руки бабушке, ты уцепилась за него и плакала. Он немного задержался у нас и кое- что рассказал. Ты долго плакала, а потом уснула. Когда ты на следующее утро проснулась, нам казалось, будто ты была с нами всю жизнь. Тебе тогда было около трех с половиной лет.
- Но расскажи больше об отце, дедушка. Разве он больше не приходил?
- Нет. Через несколько дней все было описано в газетах, и он сам сообщил нам, что его приговорили к десяти годам тюремного заключения, и просил нас позаботиться о тебе. Твоя бабушка не удивилась. Она сказала, что с самого начала предчувствовала в нем плохого человека. Поэтому она не хотела, что- бы ты что-то знала о своем отце. Но иногда я думаю, что ради Алисы нам надо было поступить по-другому, с самого начала.
- Какая она была, дедушка, моя мама?
- Она была похожа на бабушку, моя милая. Твоя бабушка была школьной учительницей, когда я женился на ней. Мы оба были уже немолодые, и у нас родился только один ребенок - Алиса. Твоя бабушка всегда любила читать, Алиса тоже имела страсть к книгам и к учебе. Она гуляла по саду, читала сама себе стихи или лежала летом под рябиной и сочиняла. Нам удалось устроить ее в колледж; она хорошо училась, получала награды, но не могла вынести долгой разлуки с нами, с домом, с горами, и всегда торопилась вернуться к нам... Пока не встретила его... Ты очень похожа на нее, Люси, и мы не хотим...
- Герберт, во имя Бога, что вы там делаете? - раздался внезапно громкий шепот бабушки с верхней ступени лестницы. Мы оба вскочили с виноватым видом, застигнутые врасплох.
- Иду, Элси, - ответил дедушка, Я схватила его за руку:
- Ты ей все расскажешь?
- Да, конечно, - пробормотал он, спеша к двери, и я поняла, что у него никогда не было тайн от нее. Я крепко держала его за руку, когда мы вместе поднимались по лестнице.
- Могу ли я спросить, что здесь делает Люси в такой поздний час?
Бабушка была полна негодования и выглядела сердитой и некрасивой с папильотками на голове.
-Есть ли основание?
- Да, дорогая, есть... Я тебе все расскажу. Люси, иди к себе и ложись спать.
И к моему величайшему удивлению, я увидела, как бабушка молча направилась в спальню, и дверь захлопнулась.
Я забралась в постель, но уснула не скоро. Удивление, потрясение, сожаление и какой-то странный, неизвестный страх перед будущим не давали мне уснуть... Когда-нибудь этот плохой человек приедет, и мне надо будет принять какое-то решение. Я беспокойно ворочалась и металась до самого утра, пока не запел петух и не проблеяли овцы на горе. Какая-то птица выводила трели, приветствуя рассвет. Наступило новое весеннее утро, хотя на небе еще мерцали звезды. Сон незаметно овладел мной, мысли прояснились, и я увидела убитого горем человека, у которого умерла жена. А он расстается со своей крошечной дочуркой на целых десять лет. Он прощается с ней, целует ее... Он сидит в темной, одиночной камере... а я ничего не знаю. Может, я могла бы утешить его, даже если он плохой. Я закрыла лицо руками и заплакала. Сколько прошло времени - не знаю, но когда я открыла глаза, солн- це заливало мою комнату, а рядом стояла бабушка с чашкой чая.
- Просыпайся, Люси. Я не будила тебя раньше, но надо поторопиться, чтобы успеть на автобус.
У нас были не все уроки, и я вернулась домой раньше обычного. После обеда мы с бабушкой помыли посуду и удобно уселись в саду. Тут я услышала, что именно думает бабушка о тех детях, которые ночью тайно притворяются спящими, пробираются в гостиную и читают чужие письма. И еще многое другое она говорила, и в результате мы далеко уклонились от начатой темы. Я чувствовала себя слишком подавленной и пристыженной, чтобы спросить о том, о чем хотела.
- Прости меня, бабушка, - сказала я, потому что именно этого она и ожидала от меня. И совсем неожиданно добавила: - Но мне же надо было знать, правда, бабушка? Ведь он мой отец, и мне уже двенадцать лет!
Она в изумлении воззрилась на меня. Я ожидала строгого ответа, но его не последовало.
- Люси, - произнесла она, и к моему удивлению, голос ее задрожал. - Я надеюсь, что тебе никогда не придется иметь с ним дело. Никто не может забрать тебя у нас, и даже после стольких лет.
Я заметила в ее глазах страх. Страх, потому что она меня любила, и мысль когда-нибудь потерять меня как тень висела над ней день и ночь, все восемь лет. Я порывисто обняла ее за шею и на мгновение крепко прижалась к ней. Затем быстро побежала в лес в сопровождении следовавшего за мной по пятам Шедоу.
В лесу я успокоилась и, когда первое потрясение прошло, я хотела спокойно обдумать все, о чем узнала. Я села на краю ручья, уткнулась подбородком в колени и стала думать. Я поняла, что изменилась. За последние сутки я повзрослела.
Бабушка была очень справедливой женщиной. Она всегда выслушивала то, что я хотела сказать, и когда она бранила меня, я в глубине сердца признавала ее правоту. Но сегодня я не была уверена в этом. Я не чувствовала подлинного стыда и раскаяния в том, что я "прокралась и подглядела", как она выразилась, потому что мне казалось, что это письмо предназначалось не только бабушке. Это был мой отец, и то, что он писал, касалось меня, и именно я должна решить, как мне поступить...

Новый друг

Там, где я сидела, было спокойно и мирно; только журчание ручья и приглушенная возня птиц в гнездах нарушали тишину. Вдруг Шедоу поднял голову и зарычал. Оглянувшись, я увидела мальчика, который хромая шел вдоль ручья. У него было приятное лицо, густые темные волосы и карие глаза, довольно далеко расположенные друг от друга. Он был моего возраста.
- Эй, - выкрикнул он бесцеремонно, - у тебя случайно нет носового платка?
Я вынула из рукава джемпера довольно грязный платок. Он сел рядом и вытянул ногу. Она была сильно порезана и кровоточила.
- Пойди и сначала опусти ее в холодную воду, - посоветовала я, вспомнив руководство по оказанию первой помощи. Он повиновался. Затем я крепко перевязала ему ногу, и мы стали наблюдать - просочится ли кровь через платок. Мне редко приходилось иметь дело с мальчиками, и я стеснялась их, но мальчик в беде - это другое дело.
- Как ты поранился? - спросила я.
- Ходил по воде и наступил на стекло.
- Но тебе вообще не полагается здесь быть. Это фазаний заповедник и частное имение. Он обаятельно улыбнулся и спросил:
- Тогда что здесь делаешь ты?
- О, я здесь живу, - с важным видом ответила я. - Мой дедушка тридцать лет был главным садовником этого поместья. Владельцы всегда приносили ему пару фазанов после охоты.
- Да? - удивился мальчик. - А тебе не скучно играть одной в таком обширном поместье? Я думаю, было бы гораздо веселее, если бы еще кто-нибудь здесь был.
- Да, конечно, - медленно проговорила я. - Было бы интересней. А ты часто приходишь сюда?
- Я здесь сегодня первый раз. Мы совсем недавно переехали сюда жить. Я пришел не через ворота, а со стороны луга и перелез под оградой. Я занимаюсь в кружке любителей природы и готовлю доклад о жизни разной дичи в этой местности. Эти леса - самое лучшее место для наблюдения, и меня очень интересуют фазаны. Я хочу ниже по ручью сделать запруду, чтобы образовался пруд. И тогда больше животных будет приходить туда, чтобы напиться, особенно по утрам. О, посмотри на мою ногу.
Платок покраснел от крови. Надо было немедленно что-то предпринять.
- Ты где живешь? - спросила я.
- В Истберри. Но я не смогу так далеко идти пешком. Пока я дойду, я истеку кровью.
- Ну, тогда пойдем к нам домой, бабушка перевяжет тебе ногу и вызовет такси. Мы живем около главных дорог. Это минут десять отсюда.
- А она ничего не будет иметь против? Я ведь, в конце концов, браконьер.
- О, нет. Ее не интересуют фазаны. Этим интересуется мой дедушка, но он сейчас в теплице и так занят своими помидорами, что ему и в голову не придет спросить, что ты здесь делаешь. Идем.
Нам понадобилось почти двадцать минут, чтобы дойти до дома, потому что ему трудно было идти. Он опирался на палку и ковылял вперед, стараясь не отставать от меня. По дороге мы разговаривали, и я многое узнала о нем. Его имя Дональд, но он сказал, что мне можно называть его просто Дон; ему двенадцать лет. Его отец совсем недавно, перед Рождеством, принял на себя гостиницу и преуспевал в своей должности. Он явно гордился своим отцом, это было заметно. У него не было ни братьев, ни сестер. Он учился в интернате, поэтому здесь ни с кем еще не подружился.
- А ты? Что ты здесь делаешь совсем одна.
- Я просто думаю, размышляю. - Просто сидишь и думаешь? А о чем?
- Так, ни о чем особенном... Вот мы пришли. Это наш дом.
- Какой причудливый сад! Ты живешь с дедушкой и бабушкой?
-Да.
Он остановился, вдыхая запах нарциссов и миндального дерева, которое было в полном цвету. Я видела, как он восхищался нашим домом, садом. Наконец он опять удивленно заговорил:
- Ты все время живешь здесь? А где твои родители?
- У меня нет... ну, вообще-то у меня нет... Моя мама умерла... вот об этом я и думаю все время. Посмотри, вон моя бабушка... Бабушка, я привела мальчика. Он поранил ногу.
Бабушка поспешно направилась к нам через лужайку с добродушным и озабоченным видом. Минуту спустя Дональд уже сидел на стуле в ванной и мыл свою ногу, а бабушка суетилась рядом.
- Я думаю, на рану нужно наложить швы, - заметила она, рассматривая порез. - К вам можно позвонить домой, чтобы твой отец приехал за тобой? Дедушка мог бы позвонить с автомата. Люси, будь умницей, приготовь чай!
- Да, отец дома, у нас и машина есть, - ответил Дон. - Я сейчас запишу номер. Скажите ему, где я нахожусь. Я буду ждать его около садовой калитки.
Дедушка поспешил к автомату, бабушка завязала рану, а я приготовила чай в летней кухне. Дон заковылял вниз, выпил большую чашку чая, с жадностью проглотил два куска бабушкиного шоколадного пирога и заторопился к садовой калитке, чтобы не заставлять ждать своего отца. Мы тоже вышли с ним.
- Большое спасибо тебе, Люси. Со мной бы плохо кончилось, если бы не ты и твоя бабушка. Можно я опять приду сюда, если будет лучше с ногой? Я так хочу сделать запруду. Ты поможешь мне, Люси? А вон и мой отец!
Машина резко затормозила, водитель дал приветственный сигнал и выскочил из машины. - Что произошло, Дон? - спросил он. - Ты можешь ходить? И где та добрая леди, которая спасла тебя?
Бабушка подошла и сказала, что она была рада доказать посильную помощь. И что на рану, вероятно, надо наложить швы. Дон стоял, улыбаясь во весь рот, очень довольный этим приключением и своим отцом. Дедушка принес букет нарциссов, и мы расстались самым дружеским образом.
- До свидания, Люси, - говорил Дон, ковыляя к машине. - Мы скоро увидимся.
И пока они не скрылись из виду, он махал мне рукой. Я медленно пошла домой. Бабушка стояла в дверях и, казалось, была очень довольна собой.
- Люси, - сказала она, - сегодня днем я звонила мисс Берд. Я подумала, что ты была бы рада поехать куда-нибудь на каникулы. Она говорит, что может устроить тебя на неделю в лагерь в Дербишире. Ты согласна?
Я безучастно смотрела на нее. Если. бы она сказала об этом вчера, я бы сошла с ума от радости. Но сегодня... Если я уеду, я не смогу помочь Дону сделать запруду, наблюдать вместе с ним за белками по утрам.
- Не знаю, бабушка, - неуверенно произнесла я, - там ведь не будет девочек с нашей школы, правда? Последний раз было совсем другое дело. Тогда я была вместе с Мери в одной палатке. А из тех девочек я никого не знаю.
- Ну, я думаю, что к концу недели ты с ними хорошо сдружишься, - ответила бабушка. - Но как хочешь. Мы же не хотим избавиться от Люси, правда, дедушка? Я просто подумала, что тебе одной дома скучно будет все каникулы... А может, ты можешь кое-кого из своих друзей к нам пригласить?
- Я не чувствую себя одинокой, бабушка, - тихо ответила я. - Я лучше останусь здесь в Истберри.
Итак, я осталась дома и ждала Дона. Через пять дней он появился на велосипеде с перевязанной ногой. Мы с бабушкой только что вернулись из города и как раз пили чай, когда он приехал. Он, конечно, присоединился к нам. Он быстро поладил с дедушкой и бабушкой. У него их никогда не было, потому что, как он объяснил, его отец был сирота, а мать. родом из Южной Африки. И он, казалось, обрадовался тому, что мог теперь иметь общение с моими дедушкой и бабушкой. Он хорошо поел, потом предложил пойти к ручью.
Это был первый из тех последующих счастливых дней. Утро и вечер, по утверждению Дона, были самым лучшим временем для наблюдения за жизнью животных и птиц. Кроме того, он должен был весь день работать дома, чтобы заработать себе на новый велосипед. Он всегда старался возвратиться домой ровно к девяти часам утра. Он, казалось, думал, что гостиница потерпит крах, если он чуть-чуть опоздает.
Мы выкопали достаточно большой водоем, отвели туда воду из ручья и получилась запруда. Уже рано утром, после восхода солнца, я слышала звонок велосипеда и тотчас соскакивала с кровати, быстро одевалась и выбегала из дому, объясняя грустному Шедоу, что ему нельзя идти со мной. Мы прятались в кустах и наблюдали за птицами, белками, зайцами. А однажды, совсем неожиданно, мы увидели лисицу, игравшую с своими тремя детенышами: они пытались укусить ее за хвост, но она лапой переворачивала их на спину, и они беспомощно болтали в воздухе лапками. Наконец она, утомившись, легла на бок, и малыши стали сосать. Мы неподвижно сидели, пока они не закончили завтрак, потом лисица побежала в глубь леса, и малыши нетвердо засеменили за ней.
Наш разговор редко касался личного. Он рассказывал мне о птицах и о лисицах, об ископаемых и о радарных установках, о том, чем занимался его отец, а я рассказывала ему содержание прочитанных книг. И только в середине каникул Дон задал мне вопрос, которого я боялась все это время. Это был всегда один и тот же вопрос, на который я до сих пор не могла ответить. Но теперь, когда я знала ответ, было еще труднее.
Мы уже возвращались домой тихим серым апрельским вечером, как всегда, обращая внимание на все, что нам встречалось на пути. Я остановилась, чтобы разглядеть пальчатые листья, показавшиеся из почек каштана, а Дон вглядывался в окружающее через бинокль, подаренный ему отцом на день рождения.
- Я очень хорошо вижу дрозда, - возбужденно воскликнул он. - Можно даже сосчитать пятнышки на его груди. Отец знал, как мне нужен бинокль, и подарил мне самый хороший. Люси, а что случилось с твоим отцом? Он тоже умер?
Внезапно я почувствовала, что меня этот вопрос больше не пугает. Мне необходимо было поделиться своими мучительными мыслями с человеком, с которым я могла говорить открыто. И этим человеком был Дон.
- Садись на этот ствол, Дон, я тебе расскажу. И я рассказала ему все о моем прошлом и о письме, как я украдкой сошла вниз и искала его; все о дедушке и бабушке, об их страхах и о самой главной проблеме, из-за которой я ночами не могла спать: что мне делать, если он приедет?
- Как бы ты поступил, Дон, если бы твой отец был плохим человеком и сидел в тюрьме? - спросила я в заключении.
Дон, тряхнув густыми каштановыми волосами, ответил уверенно, и не колеблясь:
- Я постарался бы как-то найти его и сказать ему: "Мне все равно, что ты сделал, папа, я все-таки останусь твоим сыном".

Знакомство с писателем

Когда мы пришли домой, Дон, как всегда, выпил еще чашку чая и съел булку, а потом уехал на велосипеде в сгущающиеся сумерки. Это был еще один особенный день. Когда Дон сказал мне, как бы он поступил, я вдруг поняла, что мне надо делать. Все мои запутанные мысли о том, что правильно и неправильно, все противоречивые представления преданности и верности, казалось, разрешились в этом единственном предложении. Оно указывало путь, которым мне идти. Я должна обязательно найти своего отца и сказать ему: "Несмотря на все, что ты сделал, папа, я все-таки остаюсь твоей дочерью".
Впервые я почувствовала, что иду в правильном направлении, а не кружусь по замкнутому кругу. Впервые с тех пор, как я прочитала письмо, я моментально уснула, как только моя голова коснулась подушки.
Спустя два дня была страстная Пятница. Бабушка, дедушка и я пошли на служение в маленькую норманскую церковь, расположенную у отвесной скалы и окруженную морем колокольчиков. Я охотно ходила в церковь: мне нравилось быть одетой в праздничное платье и петь псалмы; я любила какой-то особый запах сырого камня и строгую красоту арок и колонн. Во время проповедей я обычно придумывала разные истории, в то время как дедушка дремал, а бабушка слушала.
В этот день, однако, служение было необычным: проповеди не было, только пение псалмов и молитвы. К своему удивлению, я впервые по-настоящему слушала. Потом мы пели знакомую мне с детства песню. На этот раз я задумалась над значением слов: "Он умер, чтобы мы были прощены. Он умер, чтобы мы были оправданы"
"Если это правда, значит плохие люди могут опять стать хорошими. Даже те, кто в тюрьме, могут быть прощены", - рассуждала я. Глубоко задумавшись над этим, я не заметила, как окончилось служение. Все стали выходить из прохладного, похожего на пещеру, помещения в зеленый и золотой мир апрельского утра. Интересно, что чувствует человек, который выходит из тюрьмы, и которого простили? Я шла домой притихшая, поглощенная этими размышлениями.
На следующее утро я помогала дедушке выпалывать сорняк. Я хотела у него узнать все до мелочи, и, кроме того, я любила беседовать с дедушкой.
- Моя мама любила работать в саду? - начала я разговор.
- Ну, мне кажется, не очень. Ей нравились дикорастущие растения, и она любила гулять по лесу. Она больше увлекалась чтением, чем работой в саду, и сама придумывала разные истории, наша Алиса.
- Тогда я совсем похожа на нее, правда, дедушка? - Он нежно улыбнулся:
- Ты действительно такая, как она. Делаешь вид , будто полешь, а на самом деле стоишь и разговариваешь. Это был ее метод. Она меня всегда отвлекала от работы.
- А на своего отца я ничем не похожа? Нельзя же быть похожим только на одного из родителей.
- Думаю, что ты совсем не похожа на него, даже если бы... - он остановился, подыскивая слова. Улыбка сошла с его лица.
- Дело вот в чем, мне так кажется: если скрестить сильную породу со слабой, затем эти сеянцы поливать, удобрять и очищать от сорняка, они вырастут здоровыми и крепкими. Слабые сеянцы погибнут. Мы старались дать тебе, Люси, много тепла, ласки, домашний уют...
- Но, дедушка, разве плохие люди никогда не исправляются? Я хочу сказать, разве они не могут измениться?
Дедушка обдумывал мой вопрос довольно долго.
- Да, - произнес он наконец, - даже в Библии сказано, что "не собирают смокв с терновника"... но цветы остаются цветами и семена семенами, а люди могут измениться по милости Божьей. Однако тюрьма - неподходящая почва для этого, Люси. Выходят оттуда большинство в худшем состоянии, чем в котором вошли. Но Бог их все равно еще любит. Тебе лучше спросить об этом у бабушки.
Он глубоко вздохнул и наклонился над своей грядкой, я тоже вздохнула, потому что его ответ меня мало утешил. Вдруг у меня вырвался радостный возглас: я увидела два белых нежных нарцисса, пробившихся из кучи удобрения возле сарая. "Какие прекрасные чистые цветы в таком грязном, вонючем навозе, - сказала я про себя. - Это подобно милости Божьей. Безобразное может превратиться в прекрасное. Я думаю, что плохие люди могут стать хорошими".
До Пасхи я редко видела Дона, потому что он много помогал своему отцу: поднимал по лифту багаж для посетителей гостиницы, работал в саду, мыл машины, выполнял поручения мистера Смит. И новый велосипед был уже недалеко. - А кто такой мистер Смит? - спросила я однажды с любопытством. Был теплый, наводящий на сон полдень. Мы сидели, болтая в воде ногами, ели бутерброды и обменивались новостями.
- Мистер Смит, - объяснил Дон с набитым ртом, - является нашим единственным постояльцем. Дней десять тому назад он снял чердачную комнату и собирается оставаться там до лета. Он много знает, побывал во многих странах, был даже в Испании и видел бой быков, но он сейчас не совсем здоров - сильно кашляет. Я люблю с ним разговаривать, но это не часто удается, потому что он всегда занят.
- А чем он занят? - спросила я более заинтересованно.
- Он пишет книги, - небрежно ответил Дон. - У него их целая полка. Но мне он не разрешает их брать. Он говорит...
- Пишет книги! - я открыла рот от изумления. - Ты хочешь сказать, что он пишет настоящие книги, которые печатают и читают?
- Конечно! Что еще можно делать с книгами? Я уставилась на него с почтительным удивлением. Он выполняет поручения настоящего писателя, книги которого печатаются. Я вспомнила о тетрадках в моей спальне с заполненными моими выдумками страницами. Смогу ли я написать что-нибудь такое, что можно было бы напечатать? И кто бы меня научил этому?
- Мне хотелось бы познакомиться с мистером Смит, - смело заявила я.
- Пожалуйста, - ответил Дон. - Он охотно встретится с тобой. Я говорил ему, что ты пишешь рассказы и стихи, и он сказал, что его интересуют дети, которые пишут. Он хотел бы почитать твои тетради. Может, он придет сюда со мной, когда ему станет лучше. Но меня несколько дней не будет: мы с папой собираемся поехать в рощу и посмотреть, есть ли там барсуки. Они выходят из своих убежищ, когда становится темно.
- Я бы тоже хотела их посмотреть.
- Хорошо, - добродушно согласился Дон, - барсуков стоит посмотреть, но надо сначала узнать, есть ли они там, если есть, мы что-нибудь придумаем.
Он выполнил свое слово. Спустя несколько дней он приехал на велосипеде, запыхавшийся и возбужденный ворвался на кухню и выпалил:
- Пожалуйста, миссис Фергусон, разрешите Люси поехать к нам. Мама сказала, что она может у нас попить чай, а потом мы все поедем смотреть барсуков. Мы видели сотни барсуков, миссис Фергусон. Ну, по крайней мере, семь. Было очень темно, и мы видели, как они танцевали и играли друг с другом.
- Как вы их видели, если было очень темно? - смеясь, спросила бабушка.
- Это потом стало темно, пока мы наблюдали за ними. А когда мы пришли, солнце только заходило, и небо было багровое. Нам долго пришлось очень- очень тихо лежать, почти целый час. Нельзя было даже пошевелиться.
- Это, должно быть, была для тебя настоящая пытка! - заметила бабушка, глядя на вертящегося Дона. - А кто еще едет? Твой отец?
Дон энергично покачал головой:
- Папа сегодня занят. Мистер Смит согласился ехать с нами. Он привезет Люси около девяти часов. Согласны, миссис Фергусон?
Под таким энергичным натиском бабушке пришлось согласиться.
Я очень волновалась, сама не зная отчего: то ли оттого, что увижу барсуков, то ли оттого, что познакомлюсь с настоящим писателем.
И вот мы отправились. С большой скоростью мы спускались под нависшими ветвями лиственниц, и я подумала тогда, что самая великая радость - это на стремительной скорости съезжать на велосипеде с горы, когда ветер свистит в ушах, и волосы развеваются на ветру.
У подножья холма расстилались луга, мы быстро пересекли их и вскоре въехали в город и покатили по узкой мостовой между деревянными домами. Гостиница Дона находилась на другом конце города. Мы проехали ее и остановились у следующего дома, где жили его родители.
- Это моя мама, Люси, - сказал мимоходом Дон, исчезая в другой комнате.
Я смущенно улыбнулась приятной женщине, встретившей меня с той же обаятельной улыбкой, какой и Дон меня приветствовал. Она пригласила меня сесть, пока приготовит чай. Я сидела на диване, а Дон носился из комнаты в комнату, собираясь в дорогу. Судя по его суете, можно было подумать, что мы собираемся на Северный полюс. Неожиданно открылась дверь и послышался спокойный, ровный голос:
- Так это та самая Люси, которая пишет стихи? Добрый вечер, Люси. Меня зовут мистер Смит.
Я вскочила на ноги и изо всех сил постаралась скрыть свое разочарование. Не могу точно сказать, каким я себе представляла писателя, но, конечно, не таким, каким выглядел человек, стоявший на пороге комнаты: высокий и худой, сутулый, с лысиной на макушке, имевший вид усталого и больного человека. Но я быстро овладела собой, потому что у него было очень доброе лицо, и он смотрел на меня с искренним интересом. Я улыбнулась в ответ и протянула ему руку, сказав, что я действительно пищу стихи и рассказы, но что они не очень хорошие.
- Они станут лучше, если ты настойчиво будешь продолжать писать, Люси, - серьезно ответил он. - Покажи мне их когда-нибудь, я их охотно посмотрю. Хорошо? А сейчас, наверное, пора пить чай. Я полагаю, это нечто вроде праздничного вечера в честь барсуков. Пойдем в гостиную.
Стол действительно был накрыт по-праздничному: ветчина и салат, фрукты и мороженое, даже пироги. Отец Дона много шутил за столом, и мы все смеялись; чаепитие прошло очень весело.
Когда мы, наконец, отправились, вооруженные фонариком, биноклем, мятными лепешками и ковриком для мистера Смит, было уже довольно поздно - солнце почти зашло. Нам надо было минут 20 ехать по загородным лугам. Я почти ничего не замечала вокруг, потому что мистер Смит начал беседовать со мной о книгах, о стихах, о литературе. Он говорил со мной, как с равной, и к своему удивлению, я чувствовала себя с ним просто и свободно, как ни с кем из взрослых до сих пор. Наконец я вспомнила о бедном Доне, который уже давно нетерпеливо ерзал на заднем сиденье. Ему хотелось прочитать нам лекцию о барсуках.
- В феврале у них в гнездах появляются детеныши, - начал он, как только получил возможность вставить слово. - Вот здесь остановитесь, мистер Смит. Можно оставить машину напротив этой фермы, а мы пройдем дальше через лесок и спрячемся в том месте, где растет крапива. Их гнездо прямо под теми кустами. Вам надо взять коврик, мистер Смит, потому что вы кашляете.
Он торопливо пересек луг, на котором фиалки уже закрывали свои лепестки. Последние лучи солнца окрасили небо в оранжевый цвет. Мы подошли к зарослям крапивы, и Дон опустился на четвереньки, подав нам знак сделать то же самое и молчать. Я думала, что для мистера Смит непривычно на четвереньках пробираться через заросли ежевики и крапивы и как индеец преследовать свою добычу, но он довольно легко, без особого напряжения выполнил приказание Дона.
Наконец мы устроились в узкой ложбине, почти вплотную прижавшись друг ко другу и старались не чесать обоженные крапивой места. Было довольно прохладно, все покрывала роса. За деревьями погас последний светлый луч, и затихло пение дрозда. Мы лежали так тихо, что были слышны разные звуки: шум крыльев летящей ко гнезду птицы, потирание задними лапками зайца на лужайке позади нас.
Темнело, и мне вдруг стало так радостно от того, что рядом со мной мистер Смит, и я еще теснее прижалась к нему. Дон подался вперед, затаив дыхание, и весь превратился в слух.
И вот, наконец, наступило то, чего мы ждали. Шорох в прелых листьях, черный нос с яркой белой полоской - и большой барсук поднялся на задние лапы, обнюхивая воздух. Он проковылял несколько шагов и появился другой. Потом они стали друг против друга, поднялись на задние лапки и начали нечто вроде предзакатного танца. Появился еще один, потом еще - старый жирный барсук, два маленьких толстеньких барсучонка. Они то взбирались на кротовину, то скатывались с нее.
Застыв, подобно статуям, мы с интересом наблюдали за ними до тех пор, пока совсем не стемнело, и едва можно было разглядеть только призрачные очертания, услышать тихое посапывание и шелест падающих листьев и воспринять самих себя, как неотъемлемую часть всего окружающего.
Внезапно мистер Смит чихнул, и в то же мгновение мы оказались одни в темной ночи, в сырой ложбине и зарослях крапивы.
- Я очень огорчен! - произнес мистер Смит.
- Ничего, не беспокойтесь, - великодушно успокаивал его Дон. - Все равно уже ничего не видно. Ох, я совсем одеревенел. Это было просто сказочно, правда, мистер Смит? Ты рада, что поехала, Люси? Держу пари, что ничего подобного ты не видела в своей жизни! Вот возьмите мятные лепешки, подкрепимся немного... Бежим наперегонки к машине, Люси!
Он был в превосходном настроении и без умолку болтал всю обратную дорогу. Я его слушала только наполовину, потому что этот вечер был для меня полон почти мистических переживаний. Я знала, что никогда в жизни не забуду его.
Мы доехали до наших ворот. Лунный свет заливал сад, и дедушкины тюльпаны походили на слабо светящиеся фонарики.
- Спокойной ночи, Люси, - сказал мистер Смит. - Завтра постарайся описать этот вечер. Напиши о том, как птицы летели к своим гнездам, как пахла трава, покрытая росой; напиши, что ты испытала, когда появился первый барсук, напиши о лунном свете на тюльпанах, напиши обо всем и потом покажешь мне.
- Хорошо, - кивнула я, выпрыгивая из машины. - Я постараюсь. Спокойной ночи и большое вам спасибо!
Они уехали, а я стояла у ворот, недоумевая, как он узнал о моих переживаниях и чувствах.

Тайный план

Дни бежали быстро, и начало семестра положило конец обществу Дона. Ясным весенним вечером мы простились в лесу, полном колокольчиков. Дон сидел на упавшем дереве и, болтая ногами, высказал мне пагубное предложение: - Будь я на твоем месте, Люси, то есть, если бы мой отец был в тюрьме, - проговорил он задумчиво, - я бы убежал и нашел его. Почему ты не сделаешь этого, Люси? Ты ведь знаешь, где находится его тюрьма. Это не очень далеко. Ты могла бы за один день съездить туда и обратно, если бы была быстрой, сообразительной и решительной. Ко всем заключенным имеют право приходить посетители. Я спрашивал у отца.
До этого мы с ним не раз говорили о моем отце, потому что такая ситуация разжигала фантазию Дона. Он постоянно воображал себе, что бы он сделал, если бы его отец был в тюрьме.
- Я не могу, - ответила я довольно сердито. - Бабушка ни за что мне не разрешит, ты же знаешь.
- Тебе и не надо ей об этом говорить, глупенькая, - убежденно сказал Дон. - Если тебе куда-нибудь надо будет ехать, не езжай туда, а езжай в тюрьму. Придумай какую-нибудь отговорку. Он же, в конце концов, твой отец, правда? Если бы это был мой отец, меня бы ничто не остановило.
- Но ведь я никогда никуда не выезжаю, - возразила я. - Кроме того, у меня нет столько денег, и вообще, это неприлично - говорить неправду. И как я узнаю дорогу?
Дон пожал плечами.
- Все это можно устроить. Подумай. Я посещу тебя через три недели, когда приеду домой на выходные. Пока, Люси. Желаю успеха в новом семестре.
Он тепло и ободряюще улыбнулся мне и умчался под сводами леса, а я осталась стоять, пытаясь забыть взволновавший меня разговор. Но семя было посеяно, и ни страх, ни совесть не могли остановить его рост.
Сначала как будто все забылось, потому что возвращение в школу всегда волнующее событие. В первую же неделю на конференции были объявлены результаты конкурса на лучший рассказ о каникулах. К моему изумлению, премию присудили мне, хотя я никуда не ездила. Мне надо было выйти вперед и получить призовой билет на покупку книги, стоимостью в семь шиллингов, шесть пенсов. А позже мисс Берд прочитала вслух мое сочинение в классе. Я была глубоко тронута, мои дедушка и бабушка тоже. С трудом я дождалась субботы, чтобы показать мой призовой билет мистеру Смит.
По субботам я навещала его, чтобы показать то, что я написала в течение недели, а он давал мне новые книги и стихотворения. Он часто критиковал и редко хвалил, но на этот раз он, казалось, был очень доволен. Он дважды прочитал мой рассказ и улыбнулся:
- Так и пиши, Люси, - сказал он. - Ты это действительно пережила? "Напиши, что видел и слышал", - так, кажется, написано в Библии, но не знаю, в каком месте. А что ты собираешься купить на свой билет?
- Не знаю, - ответила я. - Бабушка сказала, чтобы я спросила у вас.
- А что, если купить хорошую антологию для юношества? - немного подумав, спросил мистер Смит. - Мне хотелось бы познакомить тебя с более современными поэтами. На днях я еду в город, чтобы купить кое-какие книги. Как ты думаешь, твои дедушка и бабушка разрешат тебе поехать со мной?
- Конечно, разрешат, - восторженно заявила я. - Я спрошу у них. Большое спасибо, мистер Смит, я с удовольствием поеду.
Семя, брошенное Доном, дало ростки и начало полностью завладевать моими мыслями. Днем я была занята уроками и другими делами, но с того момента, когда бабушка выключала свет в моей комнате, мои мысли неизменно возвращались к предложению Дона. Иногда я до полуночи не могла уснуть и беспокойно ворочалась, строя планы. Эта идея почему-то не казалась мне больше невыполнимой.
Накануне праздника Троицы намечался поход с ночевкой в Кли-Хил. Мы должны были в субботу рано утром отправиться туда пешком, раскинуть палатки, провести экскурсию, переночевать, затем утром в воскресенье побывать в церкви и потом вернуться домой. Стоимость этого похода составляла 12 шиллингов, 6 пенсов на человека. Мне безусловно дадут эту сумму, но этого недостаточно, чтобы купить билет. У меня было мало карманных денег. Также беспокоил вопрос, где провести ночь. Эти два затруднения казались мне совсем непреодолимыми, поэтому я облегченно вздохнула и постаралась выбросить это из головы. С легким сердцем я записала свое имя в список желающих ехать в Кли-Хил.
Но через три недели приехал Дон, легко разрешивший мои проблемы. Деньги можно достать. Он даст мне свои 50 пенсов из заработанных на велосипед. Он даже сразу сунул мне их в руки. И он был уверен, что если я хорошенько попрошу мистера Смит, он купит мой призовой билет. И так набралась бы нужная сумма, переночевать - тоже не проблема. Он будет дома на праздниках. Все, что мне надо будет сделать, это сесть в поезд, выйти в Истберри, пройти через небольшую рощицу и подождать там. Он будет выходить через каждые полчаса и кричать по-совиному. Он принесет мне одеяло и подушку в сарай за домом. Я прекрасно проведу ночь с лошадью, а на следующий день погуляю по холмам, пока не придет время ехать домой. Он украдкой принесет мне кое-что поесть, и все будет хорошо. Говоря все это, он раскачивался на воротах. Ветер развевал его густые волосы, глаза сияли. от возбуждения. Все казалось исполнимым. И все же... Я вздрогнула от страха и беспокойства. Я буду одна в темной роще... и мне ни разу не приходилось спать рядом с лошадью. Наконец, что я скажу, когда приду домой и дедушка с бабушкой спросят, понравился ли мне поход ?
Даже Дон признал, что последнее было серьезным препятствием.
- Я думаю, Люси, что тебе надо будет рассказать им, - сказал он серьезно. - В конце концов, нет ничего плохого в том, что ты поедешь повидать своего отца. Но лучше не говорить слишком много неправды. Если ты им после расскажешь правду, то эта неправда не будет казаться такой скверной.
- Но я не могу им это сказать, - закричала я в отчаянии.
- Ну, - терпеливо проговорил Дон, - тебе решать, Люси. Я ничего больше не могу сделать для тебя. Я понимаю, что это нелегко, но если бы это был мой отец, я бы попытался.
До Троицы оставалось еще две недели, и воспоминания о них остались довольно смутные. Помню только, как я лежала в постели, снова и снова слышала бой часов; как просыпалась утром с отяжелевшими веками; как пыталась есть, хотя у меня совсем не было аппетита. Праздник Троицы приближался с каждым днем, а я все еще не решила; что делать.
В субботу перед праздником я принесла свой призовой билет мистеру Смит и попросила его купить. Он с удивлением взглянул на меня, и я увидела, что он разочарован.
- Но зачем, Люси? Я думал, что ты хочешь приобрести ту антологию, о которой я тебе говорил. Не следовало бы продавать свою награду.
- Я знаю. - Я почувствовала, как у меня запылало лицо. - Видите ли, мне очень нужны деньги. Пожалуйста, мистер Смит, правда, очень нужны.
- А ты не можешь сказать мне, зачем? Я отчаянно покачала головой.
- А твои дедушка и бабушка знают об этом?
- Нет еще... Они узнают позже.
- Это для тебя или для кого-то другого? Для подарка?
- Ну, не совсем так...
- Люси, может, ты все же скажешь мне?
- Не сейчас... позже. Я расскажу вам в понедельник, мистер Смит, честное слово... Это не каприз.
- А Дон это знает?
- Да, он считает, что я должна это сделать.
- Понятно.
Казалось, мистер Смит очень ценил мнение Дона.
- Да, Дон хороший парень. Я думаю, что ты тоже хорошая девочка, и верю тебе. Помни, что в понедельник ты мне все расскажешь. Вот тебе 12 шиллингов и 6 пенсов, но я сохраню твой билет. Ты не должна его продавать; тебе его дали, чтобы приобрести книгу, а не продавать.
Вздохнув с облегчением, я откинулась на спинку кресла, сжимая деньги в кармане. Мистер Смит начал рассказывать о древней Греции и принялся читать мне "Юнону" Теннисона. Но минут через десять он закрыл книгу.
- Ты совсем не слушаешь меня, Люси, - заметил он мягко. - Ты витаешь где-то далеко. Интересно, что это за большой секрет.
Я и в школе не могла сосредоточить свое внимание, и мои отметки стали падать по всем предметам. Мисс Берд, встретив в четверг мою бабушку в городе, спросила ее, здорова ли я. Они решили, что я волнуюсь перед предстоящими экзаменами, что поход, возможно, принесет мне пользу и что мне надо принимать витамины. Но сама я знала, что мне ничто не поможет и что это все скоро пройдет.
В пятницу, вернувшись из школы, я увидела, что все необходимое для похода аккуратно сложено около рюкзака, даже пакет с конфетами. Пакет я отдам отцу, но что делать со всеми остальными вещами? Очевидно, мне придется носить их на спине, пока я не вернусь домой. Положение ухудшалось.
Я долго не могла уснуть и пыталась придумать, что мне сказать, когда я вернусь домой. Я знала, что самым отвратительным для бабушки был "хитрый ребенок". Никакая взрослая лиса не могла бы быть хитрее и коварнее, чем я. Только одна мысль удерживала меня от того, чтобы не бросить весь план: к тому времени, когда я вернусь домой, я уже кое-что буду знать о моем отце, а все остальное решится...
Я спала неспокойно и просыпалась от странных сновидений: я добралась до тюрьмы, а мой отец отвернулся от меня... Я возвратилась домой, а мой дедушка даже не оторвался от своих французских бобов, чтобы посмотреть на меня...
Я проснулась вся в поту. Всходило солнце, пели птицы.
Отступать нельзя. Чем скорее уйти, тем лучше.
Я одела специальную форму для похода. С рюкзаком за спиной я поспешно проглотила завтрак, объяснив, что договорилась с Мери Блоссом прийти к ней, чтобы вместе отправиться. Продолжая эту несчастную цепь лжи, я почувствовала, что меня тошнит. Я на миг прижалась к бабушке. Ее платье пахло цветами лаванды и нафталином. Она обняла меня, и это было так утешительно и успокаивающе. Но тут я вспомнила, что я "хитрый ребенок", и она, возможно, никогда больше не проявит таких сердечных чувств после моего возвращения. Слезы застилали мне глаза. Я отвернулась и побежала по дороге, ни разу не оглянувшись. Мое рискованное предприятие началось.
Неожиданно я услышала, как меня настойчиво зовут по имени, и обернулась. Дедушка, пыхтя, с трудом бежал за мной. Что ему надо? Я вся дрожала, когда он подбежал ко мне. Он сунул мне в руку монету в 40 пенсов, чтобы не видела бабушка, которая упрекнула бы его за то, что он портит меня.
- На мороженое, Люси, - тяжело дыша, проговорил он. - Или на лимонад, или на что хочешь. Желаю тебе хорошо провести время, дорогая детка.
Для меня это было последней каплей. Я взяла монету, не в силах произнести ни слова. Слезы побежали по щекам. Но отступать нельзя!
Еще одно дело надо сделать, и потом все опасности будут позади. Еще раньше я написала Мери записку, в которой просила сказать руководителю, что нечто непредвиденное помешало мне идти в поход. Я пробралась к двери дома Мери, опустила записку в почтовый ящик и уже направилась к выходу, как неожиданно на крыльце показалась Мери.
- Люси, Люси, подожди меня! - завопила она. - Почему ты убегаешь? Мы ведь хотели вместе идти!
- Я не могу идти! - в отчаянии закричала я в ответ. - Прочитай записку и скажи руководителю группы.
- Не можешь идти? - продолжала она кричать. - Почему, Люси? Ты же говорила, что пойдешь. Тогда, почему ты в форме? Люси, подожди!..
Но мне нечего было сказать в ответ, и я помчалась по дороге, а толстуха Мери стояла у ворот, жалобно причитывая.
"Ну, вот и все! - подумала я. - Она расскажет им, и все поймут, что здесь что-то не то. А может, она даже разузнает у бабушки. Но отступать нельзя".
Автобус остановился, я вскочила и благополучно доехала до вокзала.
Подойдя к кассе, я попросила билет до Гриннинга и обратно. От волнения голос мой стал хриплым и казался чужим.
- Простудилась, милая, - сочувственно произнес кассир. - Не потеряй билет и хорошего тебе отдыха.
На платформе я присела за мусорным ящиком, чтобы меня случайно не увидел кто-нибудь из учителей, возможно, уезжавших на выходные.
Ждать пришлось минут сорок, наконец, я оказалась в купе третьего класса, и к лучшему или к худшему, мы отправились. Я знала, что до Гриннинга поезд идет около двух с половиной часов, но, не имея часов, я смешила своих попутчиков тем, что на каждой остановке схватывала свой рюкзак и спрашивала:
- Простите, это Гриннинг?
- Успокойся, милая, - сказала наконец одна сердобольная дама после того, как это повторилось раза четыре. - Еще далеко, я скажу тебе, когда будет Гриннинг.
После этого я, по-моему, уснула, потому что, когда я открыла глаза, я увидела, что эта дама трясет меня за плечо, а за окном, как мне показалось, была очень большая станция. Она помогла мне надеть рюкзак и проводила меня. Вместе с массой пассажиров я вышла на платформу.

Посещение тюрьмы

Только тогда, когда я вышла за пределы станции и оказалась на многолюдной улице, я поняла, что не имею представления, куда идти, а спросить у кого то дорогу в тюрьму я боялась. Так прошло почти полчаса, пока я собралась с духом и робко спросила у одной женщины, но она тоже не знала, где тюрьма. Потом я спросила у какого-то мальчика, который в ответ только рассмеялся и спросил меня, кто я такая, что сделала и сколько получила?
Уже перевалило за полдень, и меня охватило отчаяние. Хотя меня теснили и толкали со всех сторон, я никогда раньше не чувствовала себя такой одинокой, как сейчас. Оглянувшись по сторонам, я увидела женщину, продававшую цветы. Собравшись с духом, я спросила ее:
- Можете ли вы мне объяснить дорогу в тюрьму?
- В тюрьму, дорогая? - повторила она. - Это недалеко отсюда. Пройди до конца улицы вон туда и садись в автобус № 8. Там опять спросишь.
Я добежала до остановки и вскочила в автобус, когда он уже трогался. Он был переполнен, и только после нескольких остановок подошел кондуктор. - Тюрьма, дорогая? - сказал он. - Ты едешь в обратную сторону. Здесь одностороннее движение. Тебе придется выйти на следующей остановке, перейти через улицу и сесть в обратном направлении. Он идет как раз мимо тюрьмы.
Только в одном Гриннинге можно было уже написать книгу о моих неудачных приключениях.
Я перешла Черстрит и пошла вниз по улице вместо того, чтобы идти вверх, и потеряла довольно много времени, пока нашла нужную остановку, где мне сказали, что автобус № 8 только что ушел. Ожидая следующего, я вдруг ощутила голод и вспомнила, что после слабого завтрака я больше ничего не брала в рот. Я побежала в магазин, купила булочку, шоколадную плитку и бутылку лимонада. Там я задержалась дольше, чем предполагала, и когда вышла, увидела, что мой автобус исчезает за углом. Я поняла, что едва ли успею на тот поезд, на который советовал мне сесть Дон. Но это меня мало тревожило, потому что к тому времени, когда мне надо будет принять какое-то решение, я увижу своего отца.
Когда подошел следующий автобус, я, подкрепившись едой, чувствовала себя удивительно спокойно. Еще немного и всю ответственность за это путешествие я передам в руки отца. Он даст совет, что делать.
- Тюрьма в конце улицы, рядом с церковью, - объявил кондуктор.
Я торопливо вышла, потому что мне казалось, что глаза всех устремлены на меня. Но когда я поспешно шла к тюрьме, на сердце было удивительно легко. Я все- таки добилась, я приехала! Мне вспомнились слова Дона, и я прошептала:
- Мне все равно, папа, что ты сделал, я твоя дочь, и я приехала!
Вот и вход - огромная дверь в высокой каменной стене, окружавшей двор и строения внутри, и дверь поменьше с решетчатым окном над ней. Я не могла дотянуться до звонка и сильно забарабанила в дверь кулаками. Никто не отвечал, я продолжала в отчаянии стучать, сердце бешено колотилось в груди. Наконец решетка над моей головой поднялась, и кто-то произнес: "Хэллоу!"
Я отступила от двери, чтобы меня было видно, и ответила тем же "Хеллоу", потом объяснила:
- Я приехала навестить моего отца, мистера Мартини. Он здесь уже почти девять лет; а я Люси Мартини, его дочь.
- Очень сожалею, - ответил голос, - но сегодня неприемный день и, кроме того, одних детей не впускают. Попроси маму приехать с тобой в следующий раз.
Я едва могла поверить своим ушам! Решетка снова опустилась, я стояла, уставившись на нее. Мной овладело отчаяние. Я опять подбежала к двери, била кулаками и ногами и кричала изо всех сил:
- Не уходите! Пожалуйста, пожалуйста, не уходите! У меня нет мамы, и я приехала одна. О, пожалуйста, впустите меня. Он мой отец.
Я не замечала, что собралась толпа, и все смотрели на меня. Одна женщина, очевидно, подумала, что моего отца только что увели в тюрьму, и пыталась убедить меня идти домой. Я оттолкнула ее и стала продолжать свой неистовый крик, пока она в конце концов не позвонила, и решетка снова поднялась.
- Может, кто-нибудь поговорит с этой девочкой? - попросила, женщина. - Она, видно, очень расстроена и совсем одна.
Женщина обняла мою дрожащую фигурку, стараясь успокоить меня. За стеной во дворе послышались шаги, приближающиеся к двери, ключ в замке повернулся, и маленькая дверь открылась. На пороге появился высокий человек в темно-синей форме.
- Ну, - проговорил он, - что случилось?
- Мой отец, - глотая слезы, проговорила я. - Он здесь. Я приехала из Истберри, чтобы увидеть его, а вы не хотите меня впустить... Я не знаю, куда мне теперь идти. Мой поезд, наверное, уже ушел... Я приехала одна... И я... должна его видеть. Пожалуйста, пожалуйста, впустите меня к нему!
Дежурный в нерешительности смотрел на меня. Я, должно быть, выглядела очень жалкой. - Войди, - сказал он доброжелательно. - Посмотрим, что можно сделать.
Я вошла за ним в дверь, не оглянувшись назад. Он провел меня в небольшую комнату и указал на стул. - Ну, а теперь рассказывай, - сказал он. - Кто твой отец?
Я рассказала ему все, думая, что если он обо всем узнает, он не сможет мне отказать. Он терпеливо выслушал меня, не перебивая.
- Я знаю, что он плохой человек, - возбужденно закончила я, глотая слезы, - иначе бы он сюда не попал. Но ведь он мой папа... И я... я... ну, мы не виделись девять лет, а я нужна ему... Он написал так в письме.
Дежурный встал и пересел за стол. Он вынул из ящика толстый регистрационный журнал.
- Джон Мартини, - повторил он, - переворачивая страницы. Закончив листать, он задумчиво уставился на книгу, как будто не зная, что сказать.
- Твой отец был совсем неплохим человеком, - сказал наконец он. - Мы все очень любили его, он был настоящим человеком. Но дело в том, что его здесь больше нет. Он так хорошо вел себя... Его освободили раньше срока. Он вышел в начале апреля.
Когда смысл сказанного дошел до моего сознания, я окаменела от потрясения. Ничто больше не имело значения и не волновало меня: ни моя теперь бесполезная хитрость, ни страх перед бабушкой, ни потраченные напрасно деньги, ни вопрос - что делать дальше. Одно, только одно меня мучило: мой отец больше двух месяцев на свободе и ни разу не приехал, ни разу не поинтересовался мной... Значит, все было ужасной ошибкой... Я ему совсем не нужна... У меня нет отца!
Я сжалась в кресле и стала так рыдать, что сердце 'готово было разорваться.
Тот добрый человек растерялся и не знал, что со мной делать. Он вышел, тяжело ступая и почесывая затылок, и вскоре вернулся с чаем, пирогом и с красочным журналом. Он просил меня успокоиться, сказал, что сейчас придет женщина, которая позаботится обо мне. Я делала усилия, чтобы пить чай, но слезы текли по лицу, и я долго еще плакала, не в силах сдержаться.
Когда пришла женщина в синей форме, я лежала в кресле, обессиленная и полусонная, ко всему безучастная. Женщина сразу нашла выход из положения. Она поступала так уверенно, будто иметь дело с разбитыми детскими сердцами было ее повседневным занятием. Она задала мне несколько вопросов, потом сказала, что мне необходимо сначала поесть и хорошенько выспаться и поэтому она возьмет меня к себе домой. Ее твердые и уверенные распоряжения ободрили меня, я взяла себя в руки и покорно последовала за ней в машину. Я утешала себя тем, что обо мне заботятся и мне не надо будет без цели бродить по улицам города до утра или сидеть всю ночь в зале ожидания. Да и что бы я делала одна? - Я хочу позвонить к вам домой, Люси, - сказала она, когда мы ехали к ней. - Твои дедушка и бабушка, безусловно, приедут за тобой.
Но я засопротивлялась и стала убеждать ее, что у нас нет телефона, что у меня есть обратный билет и я могу сама доехать. Казалось, она приняла все к сведению и согласилась. Вскоре мы приехали. Миссис Диксон подала мне хороший ужин. Помню, что к концу ужина у меня слипались глаза; она нашла в рюкзаке мою пижаму и помогла мне переодеться. И когда я почти засыпала, она положила мне на плечо руку и сказала:
- Люси, нам совсем не трудно найти твоего отца. У нас есть данные о всех освобожденных. Мы сможем сразу найти его след. Но ты должна сказать мне свой адрес, чтобы он знал, где найти тебя.
Я сразу же попала в ловушку.
- Фазан коттедж. Иствудское поместье. Истберри, - сонно пробормотала я. Я еще подумала, что нет смысла искать моего отца. Если бы он меня любил, он бы сам приехал. Я больше не хочу видеть его... у меня нет отца.
Проснувшись на следующее утро, я не сразу могла сообразить, где нахожусь. Вместо пения птиц и шелеста листьев я слышала шум автобусов и машин, а около моей кровати стояла девушка, которую я никогда раньше не видела. На ней было летнее платье, а волосы свободно рассыпались по плечам. И только когда я уже сидела за столом, я поняла, что это миссис Диксон. Она сказала, что по расписанию следующий поезд в Истберри идет в 12 часов дня; затем, прокашлявшись, осторожно сказала:
- Люси, вчера вечером у меня было такое чувство, что мне необходимо поговорить с твоими родными, и я позвонила им...
Я вся съежилась на своем стуле:
- Вы не могли это сделать! - возразила я. - У нас нет телефона.
- Я знаю, но я послала полицейское уведомление с просьбой позвонить мне, - спокойно ответила миссис Диксон. - У нас был долгий разговор. Они встретят тебя на станции, тебе не надо волноваться. Им понятно теперь твое желание видеть отца.
- Я не хочу видеть отца, - тихо сказала я. - Я и не волнуюсь.
К глазам подступили слезы, я быстро проглотила свой чай и принялась упаковывать рюкзак. К счастью, она меня оставила одну.
На станцию мы ехали молча. И только когда поезд грохоча приблизился к платформе, я поняла, как много сделала для меня миссис Диксон. Запинаясь, я выразила свою благодарность и извинения. Она улыбнулась и, видимо, поняла, что я тогда была вне себя. Я помахала ей из вагона. Поезд тронулся. Я устроилась в уголке полупустого купе.
Итак, мое смелое предприятие окончилось полным провалом, а я оказалась просто лукавым, уставшим ребенком, возвращавшимся домой, чтобы выслушать бабушкины упреки. Я сидела и бессмысленно смотрела в окно, пока поезд не остановился в Истберри. Бабушка и дедушка спешили мне навстречу, и даже я заметила, как они состарились и какие темные круги были у бабушки под глазами.
Я приготовилась к буре, но... ее не было. Разговор с миссис Диксон произвел на них странное действие - они обращались со мной, как с гостьей, рассказывали о всяких мелочах, не имевших ничего общего с тем злом и обманом, которые я причинила им за последние сутки. Дедушка выглядел совершенно разбитым и часто сморкался, но старался говорить бодро; бабушка сделала особый торт к моему приезду. Все это было чрезвычайно странно, и мне даже захотелось, чтобы меня побранили.
Дон приехал после чая. Он, казалось, не решался встретиться с бабушкой, потому что позвонил звонком велосипеда у ворот. Я услышала и выбежала к нему вместе с Шедоу. Глаза Дона чуть ли не выходили из орбит от нетерпения и любопытства. - Что случилось? Ты что, не ездила? - нетерпеливо спросил он и, не ожидая ответа, продолжал: - Я перенес постель в стойло прямо перед самым носом у матери, и она ничего не поняла, а потом сто раз ходил в рощу и кричал, как сова.
- Ездила, - ответила я. - Пойдем на холм, я тебе все расскажу.
Он оставил велосипед во дворе; мы взобрались на мое любимое место. Там мы уселись, и я изложила ему все подробности моего приключения.
- Держу пари, что твоя бабушка набросилась на тебя, - проговорил он задумчиво, жуя корень папоротника.
- Нет, Дон,- медленно ответила я, лаская Шедоу. - Она ничего не сказала. Я думаю, что так велела ей миссис Диксон. Но ведь все-все напрасно, Дон. Уже два месяца, как его выпустили, а он не пришел. Он, наверное, не хочет иметь дело со мной. Дон медленно покачал головой.
- Он придет, - уверенно заявил он. - Может, он болен или хочет заработать деньги, или сначала найти жилье. Все отцы ведь хотят иметь своих детей. О, я вспомнил, что отец обещал мне помочь сегодня вечером с латинским. Мне пора идти.
Мы быстро сбежали с холма, Дон сел на велосипед и, насвистывая, поехал домой. "Счастливый Дон! - подумала я. - Он торопится к своему любимому отцу". Я вздохнула и направилась к дому, радуясь тому, что скоро пора идти спать.
Как обычно, бабушка поднялась ко мне в спальню. Она все еще не высказала своего мнения о "хитрых детях". Она пожелала мне спокойной ночи, поцеловала, но медлила уходить, как будто хотела еще что-то сказать, но не находила нужных слов. Как непривычно для бабушки!
- Люси! - наконец проговорила она. - Я очень огорчена, что ты не сказала нам. Но теперь это не важно. Я хочу, чтобы ты поняла, что мы никогда не помешаем тебе увидеть твоего отца, если он захочет тебя посетить. Ты свободна в выборе. Мы будем просить Бога помочь тебе сделать правильный выбор.
Она повернулась и торопливо пошла к двери. Я осталась одна, безмолвная и встревоженная. Что все это значит? Неужели я была таким хитрым и негодным ребенком, что они меня больше не хотят. Неужели я потеряла глубокую любовь дедушки и бабушки только из-за того, что погналась за призрачной любовью своего отца. Мой безопасный маленький мирок, казалось, рушится, и меня охватила паника.
- Бабушка, бабушка, - закричала я, вскочила с кровати и на цыпочках пошла вниз, чтобы найти их обоих. Я не знала, что я им скажу, мне просто надо было быть с ними. Но на нижней ступеньке я остановилась, как вко- панная. Такого я еще никогда не видела: бабушка плакала. И между всхлипываниями я услышала, как она разбитым голосом говорила:
- О, Герберт, Герберт, что мы будем делать без нее?
- Я повернулась и осторожно поднялась наверх. Я нашла ответ! Я забралась в постель и уснула крепким и спокойным сном.

Очень важное решение

На второй день Троицы, в понедельник, я навестила мистера Смит. Он, как всегда, писал и выглядел усталым и обеспокоенным. Но он всегда был рад видеть меня и находил время, чтобы поделиться со мной впечатлениями от нового стихотворения или рассказа, понравившихся ему.
- Ну, Люси, - приветствовал он меня, - ты пришла, чтобы рассказать о твоей большой тайне?
Он откинулся в удобном кресле, а я устроилась на подлокотнике, счастливая от того, что с ним я чувствовала себя так хорошо, как ни с кем другим из взрослых, и могла говорить обо всем без утайки. - Да, да, сейчас я могу вам рассказать, потому что все уже кончилось. Но мне придется начать с самого начала и рассказать вам все о моем отце. Знаете, он сделал что-то очень плохое, когда мне было три года, и его посадили в тюрьму.
- Я с тревогой взглянула на него, чтобы узнать, как он это воспринял, но он только сказал:
- Продолжай, Люси.
И я поведала ему всю историю так, как я уже рассказывала Дону и дежурному в тюрьме. Как и они, он слушал меня, не перебивая, и сидел тихо, склонив голову. Я подумала, что он уснул, и замолчала.
- Вы спите? - тихонько спросила я. Он быстро поднял голову:
- Нет, не сплю. Я слушаю. Но, Люси, скажи мне вот что. Если он был таким плохим человеком, почему ты хочешь увидеться с ним? Ты счастлива с дедушкой и бабушкой. Разве не лучше было бы совсем забыть о нем?
На глазах у меня выступили слезы:
- Я и сама иногда думала об этом, но Дон и мое сердце говорили мне другое. И я отважилась на поездку, но все напрасно.
Я сжала кулаки.
- Он ведь мой папа! - почти закричала я. - Даже если он сделал что-то плохое, я все же...
Голос мне отказал, и слезы ручьем побежали по щекам. Мистер Смит вынул из кармана свой платочек и подал мне. Через некоторое время я могла продолжить:
- Я не забыла его... Я поехала... А это было ужасно трудно... но он забыл меня. Он уже почти два месяца на свободе и до сих пор не приехал... Если бы я была нужна ему, он бы давно приехал, не правда ли?
Наклонившись вперед, мистер Смит положил руку мне на плечо..
- Он приедет, Люси, - произнес он тихо, - и будет счастлив увидеть такую смелую, преданную маленькую дочь, которая ждет его. Видишь ли, когда люди выходят из тюрьмы, они иногда стыдятся и боятся. Судя по тому, что ты рассказала, твои дедушка и бабушка невысокого мнения о нем, не так ли? Что бы они сделали, если бы он приехал?
-Они... они сказали, что я сама могу решить. Но они не хотели бы, чтобы я ушла от них. И... ну... он был плохой человек, а они хотят, чтобы я выросла хорошей, и я не могла бы оставить их... я не знаю, что мне делать!
Слезы опять готовы были брызнуть из глаз, потому что самой решить эту проблему казалось слишком трудным, и я не знала, кто бы мне мог помочь. Но мистер Смит тоже не мог посоветовать мне, как поступить. Он только сказал:
- Он был плохим восемь лет тому назад, Люси, но восемь лет - это долгий период времени. Люди иногда меняются, особенно, если у них есть дети, которые ждут их. Не беспокойся, я думаю, он приедет в свое время, а когда он приедет, ты будешь знать, как правильно поступить.
Когда я вернулась домой, дома никого не было. Дедушка и бабушка ушли на выставку цветов: дедушка выставлял там свой душистый горошек. Шедоу, виляя хвостом, подбежал ко мне и залаял на мой велосипед. Он не любил его, потому что, когда я садилась на велосипед, это означало, что он не должен идти со мной. Опустившись на лужайку с маргаритками, я крепко обняла Шедоу: его присутствие было весьма утешительным, хотя он и не мог сказать мне, что делать.
Бабушка часто советовала мне молиться, но у меня было такое впечатление, что меня никто не услышит. Я думала, Бог слишком отдален от меня, чтобы Ему услышать мои слова.
Давным-давно, когда я была еще совсем маленькой, я пошла с бабушкой в какой-то дом, чтобы позвонить дедушке, который лежал в больнице. Как только она вышла из комнаты, я тоже сняла трубку и весело начала болтать с дедушкой, но бабушка, вернувшись, нашла меня горько плачущей, потому что он мне не отвечал. Она посадила меня на колени и объяснила, что сначала надо установить связь. И теперь, когда я молилась, я часто вспоминала о не- установленной связи в том телефоне.
Может, Бог не слышит, потому что я такая обманщица... Я прижалась щекой к спине Шедоу и решила впредь быть очень хорошей, молиться каждый вечер, в церкви внимательно слушать, а не выдумывать истории, и читать Библию, даже если мне и неинтересно. Я решила больше помогать бабушке по дому и дедушке в саду, а не убегать каждый удобный момент и играть. И еще я решила упорно работать над теми предметами, которые я не любила. Я больше никогда не буду говорить неправду или возражать, или притворяться, будто я еще не закончила уроки, чтобы не идти так рано спать. Бабушка часто говорила мне, что если я буду действительно хорошей, то Бог поможет мне в нужде. И вот теперь я решила это проверить.
Я очень старалась выполнять эти хорошие намерения. Конец семестра прошел успешно; дедушка и бабушка заметили мои старания и оценили их. Учительница математики не могла понять, что со мной произошло. Но в глубине души я сознавала, что, в сущности, ничего особенного не произошло. Я старалась читать Библию, но она казалась мне старой, мертвой книгой. Хождение в церковь, Библия и молитва представлялись мне, как три дороги, ведущие в густой туман, в который я не могла проникнуть. Была ли за туманом какая-то цель или ж? Дороги кончались там, это я не могла выяснить. Бабушка и дедушка были ревностными прихожанами в церкви. Они исповедовали свою веру на деле и мало говорили о ней, поэтому я и не знала, как говорить на эту тему.
Между тем меня постоянно мучил вопрос, словно ноющая зубная боль: что мне делать, если неожиданно он появится?
Семестровые экзамены я сдала успешно, и в первый же день каникул мистер Смит выполнил свое обещание, и мы поехали на машине в город, чтобы обменять мой призовой билет на книгу.
Бабушка ни разу не видела мистера Смита, но отец Дона так хорошо о нем отзывался, что она не препятствовала мне в любое время навещать его. После завтрака бабушка проводила меня до ворот. Я еще обернулась ей вслед и подумала, какой милой и доброй выглядит бабушка под аркой алых роз и как уютно и мирно у нас сейчас. И никто из нас не знал и не предчувствовал, что этому дню предстоит быть самым важным в моей жизни и что он нарушит ее мирное течение.
Наша поездка началась радостно. Утро было прекрасное. Я высунула голову из машины и вдыхала теплые запахи лета: запах скошенного сена, жимолости, запахи ферм и полей. Мимо на изгородях мелькали поздние дикие розы. Я тихонько запела от радостного ощущения свободы - первый день каникул! Солнце заливает все вокруг, и я еду с мистером Смитом в город.
- Счастлива, Люси? - внезапно спросил он. - Я улыбнулась и энергично кивнула. Мы уже доехали до окраины города, где над сверкающими водами реки, подобно огромной скале, возвышался храм. Там мы поставили машину в тени. Мы много времени провели в книжном магазине, выбирая книгу. Мистер Смит купил, наконец, антологию поэзии. Затем мы ели мороженое, посетили храм. Мистер Смит познакомил меня с нормандской и готской архитектурой и указал на чудесные изваяния из камня, которые я сама бы никогда не заметила. Еще мы посетили могилу короля Джона и когда, наконец, вышли на залитую солнцем улицу, было уже после обеда. Поэтому мы отправились на рыночную площадь и купили сэндвичи с ветчиной, фруктовые пирожные и лимонад.
Но, несмотря на все эти удовольствия, несмотря на увлекательные рассказы о соборе, я не могла не заметить, как плохо выглядит мистер Смит. Его сэндвич остался почти нетронутым, и он все время кашлял. Когда мы вернулись к машине, он с трудом и порывисто дышал, а когда мы оставляли город, мне показалось, что мы едем быстрее и по другой дороге. Я спросила его об этом, но он не ответил. Он поехал еще быстрее, и через некоторое время, к своему величайшему удивлению, я заметила, что наши холмы удаляются и уменьшаются. Вместо того, чтобы ехать к ним, мы ехали от них.
- Мистер Смит, - спросила я в недоумении, но без тревоги, - куда мы едем? Это дорога не домой. Наши холмы остались позади.
Но он опять ничего не ответил. И я помню, что именно в этот момент в мое сердце заползла холодная струйка страха, и мне стало не по себе.
"Почему он так быстро едет? И почему он такой бледный и странный? Неужели он похищает меня? Почему он не отвечает?" - При этой мысли страх заставил меня схватить его за руку.
- Мистер Смит! - закричала я. - Куда мы едем? Я хочу домой, а вы едете не туда . Он тотчас сбавил скорость, свернул на обочину и остановился. С минуту мы ей дели в напряженном молчании, потом он повернулся ко мне со своей мягкой улыбкой, которую я уже успела полюбить. И я поняла, что с ним я в совершенной безопасности, и удивилась, как я могла испугаться?
- Люси, - проговорил он очень тихо, - ты когда-нибудь еще думаешь о своем плохом отце?
Я кивнула и уставилась на него. В эту минуту я, возможно, начала догадываться.
- Люси, что бы ты сделала, если бы он внезапно появился?
Я продолжала смотреть на него. Свет стал проясняться... Забытые воспоминания пробуждались в моей памяти, но не бледного, усталого лица, а загорелого, улыбающегося через плечо. Я ехала на его спине... И небо было совсем голубое... Лица слились в одно. И он опять заговорил:
- Люси, я твой отец... Я хотел, чтобы мы лучше узнали друг друга, прежде чем признаться тебе. Я написал твоим дедушке и бабушке. Отец Дона отвез им письмо после обеда. Я просил их отпустить тебя на несколько недель. Я хочу, чтобы ты поехала со мной, если ты, конечно, захочешь.
Я прямо-таки онемела, потому что сбылось то, чего я ожидала, на что надеялась и чего боялась. Сбылось совсем не так, как я предполагала. Только одно для меня в этот момент было совершенно ясно - мой отец все-таки пришел. Он не оставил меня. Он был со мной все это время. Я вспомнила, что я с первого взгляда полюбила этого человека и доверяла ему. И теперь я поняла почему. На какой-то миг моя радость, казалось, подняла меня высоко в небо, но через мгновение резко опустила на землю, потому что отец спрашивал:
- Люси, ты поедешь со мной?
- Да-да... если бабушка отпустит меня.
- Я думаю, что бабушка не отпустит тебя или, по крайней мере, постарается убедить тебя не ехать. Я хочу, чтобы ты ехала прямо сейчас. Я написал им, чтобы они в половине четвертого были в гостинице. Я позвоню туда, и мы все обсудим. В конце концов, я твой отец: я имею на это право. Если ты сама захочешь.
- Но я не могу. Я должна сначала поехать домой. У меня нет с собой пижамы и зубной щетки.
- Все нужное мы купим в ближайшем городе. Ты согласна ехать?
- Я не могу. Я не простилась с бабушкой и дедушкой.
- Ты простишься с ними по телефону. Скажи им, что хочешь поехать всего на несколько недель. Я дал слово привезти тебя к началу занятий.
- Но я не могу уехать так! Они очень огорчатся, и бабушка рассердится.
- Я думаю, что они уже огорчились, и бабушка рассердилась, потому что они уже прочитали мое письмо. Но ведь они знали, что это когда-нибудь произойдет. Они, вероятно, успокоятся тем, что я оставлю тебя у них на период занятий. Они тебя правильно воспитывают, и школа, в которую ты ходишь, хорошая. Ты должна ее закончить. Я хочу взять тебя с собой пока только на каникулы, хотя мог бы забрать тебя навсегда. Но это зависит от тебя. Мы можем проститься по телефону и ехать дальше, но если ты против, мы вернемся. Я высажу тебя около ворот и поеду один. Мои вещи в багажнике, я уезжаю сегодня.
- Но почему вы не хотите войти в дом и поговорить с бабушкой и дедушкой?
- Потому что твоя бабушка еще тогда сказала, что никогда не желает видеть меня. И ты бы в таком случае сдалась и осталась. Ты не сможешь им противостоять. Итак, сейчас или никогда!.. Ты едешь?
Я молчала, хотя знала, что он ждет моего ответа так, будто от этого зависит его жизнь. Наступил тот момент, которого я всегда боялась, и я чувствовала себя раздираемой надвое. В памяти проносились картины, как на экране, незначительные, забытые события, но такие яркие и близкие: бабушка, ожидающая меня на остановке автобуса; дедушка, стоящий у калитки и всматривающийся в сумерки - не иду ли я с прогулки; Шедоу, прыгающий рядом со мной по тропинке... и многие другие воспоминания тянули меня назад, к прежней беззаботной, спокойной жизни. Я умоляюще взглянула на него и... отрицательно покачала головой.
Но тут неожиданно всплыла последняя картина. Она была яснее всех других: Дон, стоящий среди нарциссов на фоне золотисто-зеленого леса, голова его откинута, карие глаза блестят. Ясным, как звук горна, голосом он бросает мне вызов: "Я постарался бы как-то найти его и сказал бы: мне все равно, что ты сделал, папа, я все же твой сын".
Я глубоко перевела дух и... кивнула в знак согласия, прошептав:
- Я поеду только после того, как позвоню дедушке и бабушке.
Его усталое, напряженное лицо прояснилось.
- Спасибо, Люси, - проговорил он с чувством огромного облегчения. - В соседнем городе есть гостиница, оттуда мы позвоним.
Путь мы продолжали молча. Мысли кружились в моей голове, я прильнула к его плечу и старалась уяснить себе и поверить, что это мой папа.
Мы остановились в гостинице. Он заказал мне чай, а сам пошел звонить. Отсутствовал он довольно долго, но, вернувшись, выглядел веселее.
- Пойдем скорее, они ждут тебя у телефона. Я не привыкла говорить по телефону, да и не знала, что сказать.
- Бабушка, дедушка, - закричала я. - Вы не возражаете? Пожалуйста, скажите, что мне можно ехать. Видите, мой папа; уже давно был рядом со мной и с нашим домом. Бабушка, дедушка, ведь это всего на несколько недель. Я обязательно вернусь, обязательно. И я буду писать вам каждый день.
- Люси, Люси, - это был голос бабушки, настойчивый и умоляющий. - Ты сама хочешь ехать? Он не может забрать тебя, если ты не хочешь. Так и скажи ему.
- Но бабушка, я должна ехать. Ты же знаешь, что он мой папа, и он совсем неплохой человек. То все было ошибкой, а теперь он хороший человек. Бабушка, дедушка, простите меня, но мы должны дать ему возможность, правда? Дедушка говорил...
- Да хранит тебя Господь, наше дорогое дитя! - это был дедушкин голос, расстроенный, но твердый. - Не беспокойся о нас, Люси. Это должно было случиться. Только пиши чаще и возвращайся. Ну, а теперь до свидания!
- До свидания, бабушка! До свидания, дедушка! Пишите мне; поцелуйте Шедоу и скажите об этом Дону. И я вас целую!
Я неистово целовала телефонную трубку, но отец, все время стоявший рядом, мягко освободил ее из моих рук и положил на место. - Думаю, это достаточно, - сказал он. - Они понимают тебя и рады, что ты уезжаешь только на время каникул. Теперь нам пора ехать дальше.
Мы сели в машину. В моем сердце все перемешалось: сожаление, облегчение, волнение и чувство неудержимой свободы. Наши холмы и все мое прошлое остались далеко позади, и назад возврата не было. А что ожидало меня впереди - об этом я не думала.
Дорога перед нами поднималась до самого горизонта, а за ним? И только теперь меня заинтересовало, куда же мы едем, и я обратилась к нему:
- Мистер Смит... то есть, папа... а куда мы едем?
- Сейчас в Лондон. А завтра ты сфотографируешься, мы закажем тебе визу и полетим самолетом на юг Испании. Ты будешь купаться в Средиземном море. Мы остановимся у твоей бывшей кормилицы. Она очень хочет видеть тебя. У меня опять не нашлось слов; я сидела, обуреваемая волнением и восторгом - послезавтра я увижу море!

В Испании

Через два дня я, ошеломленная и растерянная, стояла в жарком южном аэропорту и восхищалась быстротой испанской речи, звучавшей вокруг меня. Я еще из окна самолета увидела безбрежную ширь моря. Как только отец получил багаж, мы сели в автобус, который шел вдоль побережья, и к моей великой радости я опять увидела море. А завтра я буду купаться в нем! Только эта мысль владела мной. Я сидела молча, стараясь запомнить высокие горы и черные силуэты пальм на фоне розового предзакатного неба; огромное количество людей на улицах и в парках и больше всего - серебряную поверхность безбрежного моря.
Я настолько погрузилась в созерцание всего окружающего, что отцу пришлось похлопать меня по плечу, чтобы привлечь мое внимание. - Проснись, Люси. Нам надо пересесть на другой автобус.
Было уже почти темно, когда мы приблизительно через час вышли на какую- то площадь. Улицы были оживленные; в каждой витрине горели разноцветные лампочки; люди ели и пили, танцевали и играли на гитаре, продавали свои товары прямо на тротуаре.
- Ну, вот мы и приехали. Пойдем.
Мы взяли наш багаж, и пошли по ярко освещенным людным улицам. Вскоре мы подошли к низкому длинному дому. Это было нечто вроде бара. Люди здесь сидели прямо на мостовой, смеялись, ели креветки и оливы, пили вино. Мы прошли за угол к боковой двери, отец постучал. В следующее мгновение все было довольно запутано. Дверь моментально открылась, и я увидела на фоне яркого пламени в кухне море темных нетерпеливых лиц и сияющих черных глаз. Чей-то голос закричал:
- Люсита! Люсита! - После чего последовал поток испанских слов. Какая-то женщина бурно обнимала меня, крепко прижимала к себе и осыпала поцелуями. И мне показалось, что ее объятия и голос мне знакомы... давно... давно, под очень голубым небом.
Каким-то образом мы очутились на кухне. Она отстранила меня от себя на расстояние вытянутой руки , одновременно смеясь и плача, а какая-то черноволосая и черноглазая девочка гладила меня по голове, застенчиво улыбаясь. Еще трое темнокожих малышей с сияющими глазами окружили меня. Мой отец смеялся.
- Не пугайся, Люси,- сказал он. - Это твоя бывшая кормилица Лола, а это Розита, которая родилась в том же месяце, что и ты. Ты лежала вместе с ней в одной кроватке. А это Пепито. Когда я видел его последний раз, он был толстым карапузом. Других я тоже еще не знаю. Ты скоро научишься понимать их язык.
- Педро, Кончита, - с гордостью представила их Лола. - А это Франциско, - добавила она, вытаскивая из колыбели сонного, жмурящегося от света ребенка, и высоко подняла его. Передав его на руки Розите, она обратилась к отцу и быстро и невнятно затараторила, смеясь и жестикулируя, и к моему великому удивлению, отец, казалось, все понял и даже ответил ей.
В сопровождении всей семьи мы направились в две чисто выбеленные комнаты в задней части дома, двери которых выходили в небольшой внутренний дворик, почти полностью покрытый виноградными лозами. Позже я узнала, что такой дворик называется "patio". Посреди дворика стоял стол, накрытый к ужину. От жары и запаха жирных блюд меня затошнило, и Лола увела меня спать, не дожидаясь пока отец закончит ужинать.
Но прежде чем лечь, я открыла окно, выходившее на берег моря. и услышала тихий плеск волн. Завтра, завтра...
Яркие лучи солнца уже проникали в мою комнату, когда меня разбудили крики рыбаков, и я бросилась к окну. Я не могла высунуться, потому что окно было зарешечено, но я вдыхала соленый морской воздух и с интересом наблюдала, как тянут сеть с рыбой и возбужденно сортируют улов. Мне казалось, что я могла бы часами смотреть на переливающееся красками море и на хлопотливую суету на берегу, если бы Розита не просунула голову в дверь. Она указала на мою одежду. "Venga", - сказала она и знаками показала мне следовать за ней. Я быстро оделась и вышла во дворик. Мой отец еще спал.
Было довольно рано, но солнце ослепительно сияло.
Когда мы вышли на улицу, меня поразили разноцветные краски маленького городка: голубые скамейки на площади, ряды апельсиновых деревьев, розовые герани на окнах, пурпурно-красные вьющиеся розы на белых стенах домов. Розита и я, взявшись за руки, пошли в булочную, где купили огромные булки. Потом мы пошли в ларек прямо на мостовой; там продавец жарил омлет, кладя ленты взбитого теста в горячий жир, пока не получалась форма колеса. Розита купила и это на завтрак. И куда бы мы ни шли, повсюду она с гордостью и легким поклоном представляла меня: "Lucita, mi amiga", что означало - "Люси - моя подруга".
Это было первое счастливое утро из многих последующих. Вообще, моя жизнь в Испании протекала очень разнообразно. Каждое утро рано-рано я ходила с Розитой за покупками. Затем я завтракала с отцом, а после завтрака мы садились под виноградными лозами и читали поэзию, рассказы или другую литературу; иногда он давал мне задание написать сочинение. После этого отец поднимался писать, а я шла помогать Розите в ее многочисленных домашних хлопотах или брала на прогулку Франциско, или играла с Кончитой на берегу.
Мне никогда не приходилось встречать таких занятых людей, как Розита и Лола, и я с радостью помогала им.
Обедала я с отцом. Он часто выглядел усталым и больным после напряженной утренней работы и, казалось, что ему не хватает воздуха. Но он был неизменно мягок со Мной и радовался моему обществу. За обедом и после обеда мы беседовали на самые разные темы. Только одной темы мы никогда не касались, но однажды, когда я лежала в тени под виноградными лозами, а он сидел, откинувшись на спинку кресла, я неожиданно спросила:
- Папа, а мама знала Лолу и Розиту. - Он кивнул.
- Они были хорошими друзьями, и обе ожидали первого ребенка почти в одно время. Я вырос в Испании. Мой отец работал в консульстве, и мне казалось, что нигде в другом месте не живется так хорошо, как здесь. Я очень хотел, чтобы твоя мама полюбила Испанию. У нас был уютный гостеприимный дом здесь же, через улицу. Но когда ты родилась, она умерла. Лола кормила тебя и воспитывала вместе с Розитой. Я бросил работу, снял эту комнату и пытался заняться писательской деятельностью. Но меня ничто другое не интересовало, кроме тебя, и я не мог успешно работать.
- Но почему ты не поехал к бабушке и дедушке?
- Твои дедушка и бабушка отличные люди, Люси, но я им был не нужен. Они хотели для своей дочери солидного человека с постоянной работой, а когда она тайком вышла за меня замуж, они не хотели иметь со мной никакого дела. Не столько дедушка, сколько твоя бабушка. Твоя мама очень переживала, что так получилось. Она была уверена, что при виде тебя их отношения наладятся, и поэтому мечтала свозить тебя к ним. Когда она умерла, они прилагали много усилий, чтобы найти контакт со мной и забрать тебя. Но тогда, можно сказать, я отказался от них. Я знал только одно, а именно: ты должна быть рядом со мной. Ты очень похожа на свою мать, Люси. У меня всегда было такое желание, чтобы я знал ее еще с детства и мог бы следить за тем, как она росла и развивалась.
- А что было потом?
- А что тебе рассказывали дедушка и бабушка?
- Только то, что я тебе уже говорила. Дедушка ничего конкретного не знал, только что-то о наркотиках... и что тебя взяли в тюрьму.
- Ладно, я тебе все расскажу. Как-то случайно я встретил одного агента в кафе, хотя сейчас, мне кажется, что он уже давно следил за мной. Я был как раз тем человеком, которого он искал. Я долгое время жил в Испании, знал язык, нуждался в деньгах и был подавлен большим горем. Сначала мне это казалось небольшой услугой, но когда я понял, в каком опасном деле я замешен, было уже поздно отступать. У них есть свой закон, как поступать с изменниками. Кроме того, до некоторой степени мне нравилось это дело.
- Но как оно могло нравиться, если это нечисто? Он с грустью посмотрел на меня.
- Тогда я не думал об этом. Я был в таком отчаянии без твоей мамы, что мне надо было чем-то заняться, чтобы все забыть. Чем - было мне совершенно безразлично. Перевозка наркотиков была опасным и волнующим делом, и у меня не было времени задумываться над тем, чем я занимался. Мне хорошо платили, я имел собственную машину, купил массу игрушек для тебя и Розиты, коляски. Он замолчал.
- А потом?
- Ну, это предприятие все росло и становилось опаснее, пока я не оказался втянутым в огромный круг международных торговцев наркотиками. К тому времени, как я сказал, было слишком поздно отступать. Я занимался этим три года, все с большим и большим риском. Моей большой ошибкой было то, что я поехал в Англию для встречи с агентом. На аэродроме меня ждала полиция. Это был конец. Я рад, что меня взяли не в Испании, иначе мне бы никогда больше не разрешили сюда вернуться.
- И когда тебя взяли в тюрьму?
- Мне разрешили сначала отвезти тебя к дедушке и бабушке, а потом, да, меня осудили на десять лет тюремного заключения. Но там сбавили срок до восьми.
- Ну, - задумчиво произнесла я, - я думаю, это не такое уж большое зло, ну, не такое, как убить или украсть, правда?
Мой отец стал серьезным.
- Люси, - сказал он, - привлечь кого-то к употреблению наркотиков, это намного хуже, чем сразу убить человека. Я понял это, когда попал в тюрьму, где у меня было много времени для размышления.
- Значит, ты очень раскаивался в тюрьме? Это было ужасное место, да?
- Ну, не знаю. Тюрьмы в Англии - это не ужасные места. Мне много времени пришлось провести в лазарете, где со мной очень хорошо обходились. Но по вечерам действительно было тяжело: закрывали на ключ в камере, нечего делать, нечем отвлечься - только думать и думать. К счастью, у меня было занятие - я писал. Приключенческие романы. А литература такого рода хорошо покупается. Что меня действительно огорчало, так это то, что я не видел, как ты растешь. И все по моей собственной вине.
- А ты никогда не сожалел об этом из-за.. .ну... из-за Бога?
- Бог?.. Верь в Бога, Люси, если хочешь, но Он для меня не сделал ничего, кроме того, что отнял мою жену. Нет, я сожалею только о жизнях, которые я помог разрушить, и о том, что ради тебя я хотел стать другим. Все, что у меня осталось в жизни, - это ты. Прежние друзья стали меня избегать, когда я вышел из тюрьмы. Осталась только ты.
- Но почему мне никто не сказал об этом? Я бы приехала и повидалась с тобой.
- Я договорился с твоими дедушкой и бабушкой, что для тебя будет намного лучше ничего не знать, пока ты маленькая. Это ведь не удовольствие иметь отца в тюрьме, которого надо стыдиться. Дети бы много спрашивали из любопытства. И ты бы никогда не чувствовала себя перед ними уверенной. - Но почему ты не сообщил нам, когда вышел из тюрьмы?
- Я хотел, чтобы ты познакомилась со мной независимо от дедушки и бабушки, чтобы мы ближе узнали друг друга в другой обстановке. Ты сама знаешь, что они бы настраивали тебя против меня, если бы узнали, правда?
В его голосе звучала горечь и обида. Я заволновалась, потому что бабушка посчитала бы этот разговор ужасным. Но разговор с папой совсем отличался от разговора с бабушкой и даже с дедушкой. Бабушка знала все ответы и всегда говорила, как мне правильно думать. Если я думала иначе, значит я была неправа. Это меня всегда успокаивало и обнадеживало.
Но этот человек с грустными, вопрошающими глазами и с тяжелым прошлым не знал все ответы, и он хотел, чтобы я сама думала и находила ответы.
Его замечание о Боге поколебало всю мою веру. Я должна подумать и выяснить точно.
И Наш разговор был прерван нетерпеливым стуком в дверь, и Пепито ворвался с письмом в руке. - Люсита! - закричал он и протянул его мне.
Это было второе письмо от дедушки и бабушки. Когда я его взяла, меня охватила внезапная тоска по дому, как будто они протягивали ко мне свои руки через тысячи километров. Я встала.
- Я пойду под деревья напротив и прочитаю его там, - сказала я папе. В ответ он улыбнулся и кивнул.
Я знала уютное тенистое местечко под оливковыми деревьями и направилась туда мимо стройных эвкалиптов, сжимая в руках свое драгоценное письмо.
Люди, которые жили невдалеке от нашей гостиной, знали меня, и я обычно весело здоровалась с ними по-испански; мне это очень нравилось. Но сегодня я никого не встретила. Только одна старая женщина сидела на пороге дома и чистила песком поднос, в то же время наблюдая за козой, которая паслась рядом. Я поздоровалась с ней и приостановилась. В ней что-то напоминало мне бабушку. Впервые со времени приезда в Испанию я по-настоящему ощутила тоску по дому, а тень будущего казалась еще более угрожающей, потому что мне скоро надо будет решить: с кем я хочу жить. Я повернулась к женщине и увидела, что ее загорелое лицо светится любовью, и она тоже смотрит на меня. Меня странным образом потянуло к ней, она подвинулась, я села рядом и погладила кошку. Это обрадовало ее. Она встала, открыла дверь и указала на корзинку под столом - там копошились котята. Я вошла и несколько минут поиграла с ними, оглядывая комнату. Она была почти пустая и очень чистая. В углу стояла застеленная одеялом кровать, тростниковый коврик на полу, потом еще стол, стул и комод, а на нем какая-то книга в черном переплете, похожая на бабушкину Библию. Я посмотрела внимательней, на обложке золотыми буквами были выгравированы слова "La Biblia". Значит, эта старая женщина верит в Бога, и если то, что говорила моя бабушка, - правда, то один только Бог может мне помочь. Мне надо обязательно обдумать это и попытаться найти ответ. А когда я лучше выучу испанский язык, я опять приду сюда и поговорю с ней.
Итак, я простилась с ней; она погладила меня по голове и знаками пригласила приходить еще. Я кивнула и пошла дальше мимо фермы, окруженной высокой стеной. Оттуда пахло свиньями, козами, диким чебрецом и мятой. Я села под оливковое дерево и принялась читать письмо.
Они мне оба написали. Письмо от бабушки было полно добрыми советами: она просила меня регулярно мыть голову, быть осторожной в море, не выходить одной и как можно скорее возвращаться домой. "Мы каждый день молимся о тебе и предаем тебя в руки Бога. Я думаю, что там нет английской церкви, но ты всегда молись перед сном и доверяйся твоему небесному Отцу", - так заканчивалось ее письмо.
Дедушкино письмо изобиловало словами любви, и было полно новостей: о моих школьных друзьях, о Шедоу, о кошке, о цветах, о церкви и о многих дру- гих незначительных, но важных для меня мелочах. Я долго сидела, перечитывая каждое предложение по несколько раз, и наконец вернулась еще раз к концу бабушкиного письма: "Всегда молись перед сном и доверяйся твоему небесному Отцу". "Бог? Верь в Бога, если хочешь, Люси, но Он для меня не сделал ничего, кроме того, что отнял мою жену"... О, кто же прав? Как это выяснить? Ответит ли та старая скучная Книга на этот вопрос? Я решила попытаться еще раз, потому что чувствовала, как меня терзают сомнения, и сейчас я больше чем когда-либо нуждалась в помощи, в том, кто мог бы мне посоветовать. Я ведь все еще не решила, с кем мне остаться.
Сегодня пятница. Через два дня воскресенье. А в воскресенье я, естественно, смогу попросить Библию, потому что в этот день все идут в церковь. В воскресенье я еще раз попытаюсь найти ответ.

Люси не знает ответа

Большую часть субботы мы провели на пляже: плавали, играли вокруг лодок. После обеда папа гулял с нами вдоль берега, и мы дошли до пустынного залива, где искали ракушки на чистом белом песке. Мне повезло: я нашла раковину, похожую на нежную розовую бабочку. Потом я лежала на горячих прибрежных камнях и смотрела на залив, напоминавший миниатюрный сад с морскими звездами, анемонами, колеблющимися водорослями и крошечными моллюсками. Я подумала, что Бог, которого я начала искать, должен быть удивительным Творцом, чтобы создать такую хрупкую красоту.
Завтра воскресенье.
Утром мы завтракали в нашем маленьком "patio", а по всему городку звонили колокола.
- Папа, - решительно произнесла я. - Сегодня воскресенье. Можно я пойду в церковь, как я это дома делала, и можно мне иметь Библию для чтения?
- Боюсь, что у меня не найдется Библии, - ответил он. - А так как в этом городке все службы проводятся на испанском языке, ты все равно не поймешь ни слова.
Он помедлил, как будто собирался еще что-то сказать. Я терпеливо ждала, следя за солнечными бликами, проникающими через виноградную листву.
- Люси, - наконец произнес он, - скажи мне одно: зачем ты ходишь в церковь? Это дает тебе что-нибудь? Или ты ходишь, потому что бабушка этого хочет? Читаешь ли ты Библию, потому что это помогает тебе, или потому, что тебя так научили? Подумай прежде, чем ответить. Я это действительно хочу знать. Я не люблю набожных лицемеров и ханжей и не хочу, чтобы ты была такой.
Я внимательно смотрела на него. Мне в голову пришли разные ответы, но это были необдуманные и неправдивые ответы, и они его не удовлетворили бы. Он хотел знать правду.
Лола и старшие дети в своих праздничных одеждах ушли в мессу. Колокола скоро прекратили перезвон. Отцу, казалось, было хуже, чем обычно, и у меня не хватило смелости попросить его пойти со мной на пляж. И я села рядом с ним и стала писать письмо бабушке. Потом я сама спустилась на берег, чтобы поискать ракушки. После этого Лола пригласила нас к себе на обед. Мы все собрались вокруг празднично накрытого стола в большой кухне. С потолка свисали пучки засушенных трав и чеснока. Мы ели жареную рыбу с томатным соусом, таким острым, что у меня слезы выступили на глазах. Все были оживлены и разговорчивы. Обед закончился далеко за полдень. Время проходило быстро, воскресенье скоро заканчивалось, а я так и не нашла ответа на вопрос отца и не решила своей проблемы. Я опять почувствовала себя совершенно одинокой. Мои мысли перенеслись к той старой женщине на холме. Мне неудержимо захотелось навестить ее. - Папа, - сказала я, - я хочу посетить одну женщину, которая живет за теми высокими эвкалиптами. Можно отнести ей несколько персиков?
- Конечно, Люси.
Он выбрал самые лучшие и положил в мою сумку.
- Я рад, что ты находишь себе здесь друзей. Скоро ты научишься говорить по- испански, и мне так хочется, чтобы ты полюбила Испанию. Не ходи далеко и возвращайся до захода солнца. Я украдкой вышла из дома, чтобы другие дети не увязались за мной. Мне нравилось играть с ними, и я любила Розиту, свою amigo, но сейчас мне хотелось побыть одной. Жара еще не спала, и я рада была укрыться в тени деревьев. Мне нравился их запах, шелест листьев, жужжание цикад, которых мне никак не удавалось увидеть.
Я шла медленно, размышляя над вопросом отца. Действительно, что означала для меня церковь? Я вспомнила о воскресных днях дома: праздничное платье; затхлый запах старого камня и полированной мебели в церкви; созерцание солнечных лучей, проникающих сквозь оконные стекла; громкое пение псалмов; придумывание рассказов во время проповедей; желание, чтобы проповеди скорее кончились; предвкушение праздничного обедай свободного времени во второй половине дня. Значила ли Церковь еще что- нибудь для меня? Честно говоря - нет, кроме тех редких случаев, как в то утро страстной Пятницы, когда я раскрыла какую-то таинственную прелесть в псалме и почувствовала необъяснимую тоску.
Когда я подошла к дому старой женщины, никого не было видно. Я робко постучала в дверь, и она тотчас открылась. На пороге стояла ее маленькая, похожая на цыганку, внучка. Я заглянула внутрь - моя приятельница сидела за столом с надетыми очками и читала Библию.
Зачем? Что значила для нее Библия? Что-то должно значить, в этом я была убеждена, потому что она взглянула на меня с сияющим лицом, а руки, казалось, ласкают эту Книгу. Если бы я могла поговорить с ней! Но так как я это не могла, я сделала странную, почти отчаянную попытку. Я направилась прямо к ней и положила персики на стол, потом показала на Книгу и повторила то слово, которое дети повторяют сотни раз в день: "porque" - "зачем?"
Она, казалось, совсем не удивилась и указала пальцем на какое-то слово на открытой странице. Наклонившись, я увидела "Jesus". Это слово я могла понять, потому что оно означало то же самое по-английски. Она повторила его, потом добавила, указывая на небо: "Jesus es mi amigo".
"Amigo" было то слово, каким меня представляла Розита своим знакомым, когда мы шли по улице. Оно означало "друг". "Иисус - мой Друг... мой Друг". Для этой женщины это была не личность из истории, но близкий и живой человек, который был с ней рядом. Глядя на страницу, я вдруг поняла, что молитва, посещение церкви и чтение Библии - это не три дороги, ведущие в туман. Нет! Туман рассеивался, и эти три дороги вели к сияющему месту. Они вели к Иисусу - не книжному герою, умершему сотни лет тому назад, но к Тому, который жив и является Другом этой старой женщины. И я совсем не видела основания, почему бы Ему не быть и моим Другом. Я вдруг поняла, что это как раз то, что я так долго искала: не слов и не правил, а Личность.
Это открытие было настолько великим, что я толком не могу вспомнить, что произошло дальше. Я хотела остаться у этой старенькой сияющей женщины, Другом которой был Сам Иисус, но мы исчерпали наш общий запас слов и ничего больше не могли сказать друг другу.
Не помню, как я оказалась на дороге к ферме, когда я впереди снова увидела каменный крест. Он вдруг стал для меня очень значительным, потому что на кресте умер мой Друг, чтобы я могла получить прощение грехов.
- Благодарю Тебя, - произнесла я, глядя на крест. И в этот момент я поняла, что в действительности означает молитва: это просто разговаривать с Другом, благодарить Его, рассказывать Ему обо всем и знать, что Он слушает.
Было слишком жарко стоять возле креста, и я села под оливковое дерево и оттуда смотрела на крест, а потом начала беседовать с своим Другом. Я просила Его указать мне правильное решение, чтобы сделать бабушку, дедушку, отца и меня одной счастливой семьей.
Солнце уже почти скрылось за высокими горами. Каменный крест отбрасывал длинную тень на дорогу, и в моем живом воображении эта дорога казалась мне такой освещенной, как начало новой жизни. Я смогу вступить на этот освещенный путь со всем своим запутанным прошлым, а Иисус, мой Друг, будет рядом со мной. Я полюбила Его и очень желала иметь Библию, потому что она не казалась мне больше скучной, исторической книгой, но Книгой, в которой я могла болыше узнавать о своем Друге.
Когда солнце совсем скрылось и окрасило небо на горизонте в темно - красный цвет, я вышла из эвкалиптовой рощи. На вывесках магазина здись огни, город приходил в движение.
Мой отец сидел за столом во дворе и пил вино. Счастливая, возбужденная и разгоряченная, я села рядом. Он заказал для меня лимонад.
- Папа, - проговорила я нетерпеливо, - помнишь еще о чем ты меня спрашивал?
- Когда, Люси?
- Сегодня утром - о церкви и о Библии.
-А... Да, конечно. Ты обдумала это? - Да, и я знаю ответ. Старая женщина сказала мне.
- Как? По-испански?
- Да, и я ее поняла. Я знаю теперь!
- В самом деле? Тогда расскажи мне!
- Я хочу ходить в церковь и хочу читать Библию, потому что... потому что Иисус - мой Друг.
Я ожидала от него усмешки, но ее не было. Он только посмотрел на меня и очень мягко сказал:
- В таком случае, Люси, я как можно скорее достану тебе Библию, и если ты очень желаешь, я найду для тебя церковь, где служение проводится на английском языке.

Экскурсия на Гибралтар

Как только я проснулась на следующее утро, я испытала удивительное чувство облегчения. Сначала все казалось, как обычно: плеск волн, крики рыбаков, солнечные зайчики на стене. Потом я вспомнила, что все изменилось. Я уже не тот ребенок, которого терзали сомнения, и который не знал, чему верить и к кому обратиться. У меня теперь есть живой, любящий Друг, который знает все ответы и который всегда будет со мной. Я вскочила с кровати, оделась и опустилась на колени. Я уже не бормотала выученную молитву, а изливала свою нужду и знала, что Он меня услышит.
За завтраком мой отец выглядел измученным и бледным, но в хорошем настроении. Он предложил мне поехать автобусом на самую южную точку Испанского побережья, чтобы я увидела Гибралтарский пролив и северное побережье Африки. Я любила ездить с отцом - он был таким хорошим, знающим попутчиком. Я взяла купальник, и мы направились к автобусной остановке.
Никогда не забуду тот день. Однако тогда я еще не знала, что это был совершенно особенный день, хотя ничего особенного, собственно, и не произошло. Мы просто были счастливы вместе.
Автобус ехал вдоль побережья; с одной стороны простиралось море, с другой - виноградники и оливковые рощи, иногда встречалось целое поле подсолнухов с повернутыми на восток желтыми шляпками. Мой отец рассказывал о гражданский войне и об осаде укрепленного замка в Толедо, где находился заложником сын генерала. Но подошедшие войска освободили его, и вражеская армия была разбита. Никто не рассказывал так захватывающе, как отец, и он так увлек меня, что мы не заметили, как автобус завернул за угол - и я затаила дыхание: перед нами лежал темно- синий пролив и скала Гибралтар, подобно огромному льву, входящему в море; а по другую сторону пролива - покрытые дымкой высокие горы североафриканского побережья.
По мере того, как мы по крутым поворотам съезжали вниз, Гибралтар, казалось, поднимался все выше и выше в небо. Вскоре автобус загромыхал по мостовой и остановился у порта.
Здесь внизу было очень-очень жарко. Мы ели мороженое под полосатым тентом маленького кафе, в котором половина посетителей имели более темную кожу и разговаривали на арабском языке. Затем мы ходили по магазинам, смотрели гитары, кастаньеты, вышитые шелковые шали. Я выбирала для дедушки и бабушки восхитительные подарки. Это заняло у меня довольно много времени, но отец меня не торопил. Наконец я остановилась на изображении Гибралтарского пролива на кафеле - подставке для чайника. Это будет подарок для бабушки. Для дедушки я купила красный с золотой отделкой футляр для очков.
После этого мы брели по берегу к пляжу с белым песком, на одном конце затененном пальмами. Я в один миг скользнула в свой купальник, побежала к морю и стремительно бросилась в волны. Первое погружение в холодную воду я считала самым превосходным чувством на земле. - Не плыви слишком далеко, - крикнул мне папа.
Я развернулась и поплыла обратно. Мне так хотелось, чтобы и он поплавал со мной, но у него, казалось, не хватало сил. Когда я наконец вышла на берег, он уже нашел тенистый уголок и развернул пакет с завтраком. Я опустилась рядом с ним. И громко рассмеялась от той радости, что вижу солнце, голубое небо, море, что у меня крепкое, здоровое тело и от той новой радости, что Иисус является моим Другом; она придавала свет и окраску другим радостям и являлась источником моего счастья. Но я не могла бы выразить это словами. Это было просто такое ощущение.
- Расскажи мне о той старой женщине, - вдруг проговорил отец. - Она заинтересовала меня. Я с удивлением взглянула на него.
- Это милая старая женщина. Она живет в крошечном домике по ту сторону эвкалиптов. У нее есть коза, кошка, корзина с котятами, маленькая внучка и Библия. Я побывала у нее два раза. - Но как же вы общаетесь? Она ведь не знает английского?
- О нет, но я уже говорила тебе, что у нее есть Библия, и мы читали ее вместе... Она указала мне на слово "Jesus", а оно одинаково на английском и на испанском.
- Понятно. А что было дальше?
- Она сказала, что Иисус - ее "amigo", а мне это слово знакомо. Розита называет меня "amigo". Оно означает "друг".
- Небывалый разговор по краткости и своеобразности, - пробормотал про себя отец. - Ну и что же дальше?
Я задумчиво жевала сэндвич, полуотвернувшись от него, потому что мне казалось, что он смеется надо мной. Но когда он опять заговорил, его голос был серьезным.
- Пожалуйста, Люси, мне очень интересно, что было дальше.
- Ну, - несмело начала я, - мне захотелось, чтобы Он стал и моим Другом. И я пошла к кресту...
- К кресту? Что ты хочешь этим сказать?
- По дороге к винограднику... Там есть небольшая ферма, и около ее ворот стоит каменный крест. Знаешь, как в псалме: "Он умер на кресте, и жизнь Свою отдал, чтоб нам приобрести спасенье". И я сидела там, а когда мне стало сильно жарко, я пере- села под дерево.
- А что ты делала под деревом?
- Ну... попросила у Христа прощение, а потом... Ну, я поблагодарила Его. А после этого я попросила Его быть и моим Другом.
- А что произошло потом?
- Потом я пошла домой. Крест остался позади меня, а впереди все сияло в солнечном закате. Я была счастлива, потому что знала, что нашла Друга, с которым я могла говорить о всех моих нуждах и трудностях.
- О твоих трудностях, Люси? Мне бы тоже хотелось о них знать.
Я повернулась к нему и посмотрела ему прямо в лицо:
- Я просила Его сделать так, чтобы ты, бабушка и дедушка полюбили друг друга, чтобы мы могли стать одной семьей, - сказала я. - Мы не вместе, это моя самая большая проблема. Это ужасно, когда надо выбирать...
Голос мой задрожал, и я замолчала. Больше он ни о чем не спрашивал. Он лежал спиной на песке с закрытыми глазами, и я подумала, что он спит. Но когда я встала, чтобы опять бежать к морю, он заговорил:
- Становится поздно. Иди, поплавай последний раз, и нам надо возвращаться в порт.
Через полчаса мы сели в автобус. Я видела, что мой отец очень устал, и мы едва обменялись несколькими словами за всю дорогу. Я прислонила голову к его плечу и прощальным взглядом смотрела на скалу, на пролив и на горные цепи североафриканского побережья до тех пор, пока автобус не завернул за угол, и все исчезло из вида.
Когда мы прибыли домой, отец сразу пошел спать. Я еще пошла на кухню и села рядом с Розитой, и мы ели Tortilla - плоские маисовые лепешки.
В кухне было весело и оживленно, потому что приехал брат Лолы из Барселоны и привез резиновую надувную лодку. Пепито и Педро прямо-таки не могли дождаться следующего утра и охотно отправились бы в темноте на море, если бы им позволили. Их дядя был представительным человеком с блестящими черными волосами. Он много смеялся и много пил. Было уже совсем поздно, когда я оставила их и пошла в свою комнату. Луна светила прямо в окно. Я услышала учащенное дыхание отца. Чтобы не разбудить его, я шла на цыпочках, но он позвал меня. Я поцеловала его на ночь и хотела выйти из комнаты, но он снова заговорил:
- Люси, если то, что сказала тебе та женщина, делает тебя счастливой, верь этому и держись этого. Это же самое утешало и твою мать, когда она ожидала тебя. Тебе это, может, скоро понадобится. Я попросила его объяснить это, но он сказал, что пора спать. Я забралась в постель, но долго еще не могла уснуть, а смотрела на лунные блики на белой стене и думала, что же он этим хотел сказать.

Спасение Кончиты

На следующее утро в нашу маленькую квартиру постучали Педро и Пепито и в большом возбуждении сообщили, что их дядя идет с ними на пляж и они будут кататься на резиновой лодке. Хочу ли я пойти с ними? Они берут с собой завтрак и идут до маленького залива, где белый песок. Даже Розиту освободили на сегодняшний день от ее многочисленных домашних дел, а Кончиту дядя понесет на плечах.
Я колебалась. Мне хотелось пойти, но это значило несколько часов быть без папы.
- А ты не мог бы пойти с нами, папа? - спросила я.
- Сейчас нет, - ответил он. - Мне надо сделать кое-какую работу утром. Издатели следуют за мной по пятам. Но, может быть, я после завтрака пройдусь по берегу и присоединюсь к вам. Сегодня ветер и не сильно жарко.
И так мы со всеми своими купальными принадлежностями собрались в дорогу. Мы весело шагали по берегу, то и дело забегая в воду в набегавшие волны.
Дядя из Барселоны рассказывал забавные истории и много шутил. Я, конечно, ничего не понимала и поэтому ушла вперед и наслаждалась морем, запахом водорослей и криками парящих над морем чаек. Я шла медленно, ища ракушки, забегала в воду и опять выбегала и желала, чтобы эта прогулка никогда не кончилась. Но вот мы перебрались через уступ скалы и оказались у цели нашего путешествия - в заливе с мелким белым песком.
Надувная лодка пользовалась большим успехом, и мы плавали на ней по очереди, а дядя, который был плохим пловцом, плескался рядом, как огромный дельфин. Особенно нравилось это Педро и Пепито, они раз пятьдесят забирались и выбирались из нее.
Наконец мы, усталые, вытащили лодку на берег и устроились на песке позавтракать. Мы ели булки с сардинами, оливами и томатами, а затем поглощали кусок за куском арбузы, но, тем не менее, дядя чувствовал необычайную жажду, как он заявил. Он окинул взглядом берег и указал на яркий тент на довольно большом расстоянии за песчаными дюнами.
По его жестам я поняла, что он собирается пойти попить что-нибудь, и обещал скоро вернуться, и до тех пор никто не должен входить в лодку или в море. Розита, Пепито и Педро энергично закивали в знак согласия; они были воспитанными, послушными детьми. Но Кончита не слышала; она сидела к нам спиной, занятая строительством песочного замка. При этом она что-то напевала, и никто не обращал на нее внимания.
Дядя ушел. Розита и я принялись искать сокровища в скалистых углублениях, а Педро и Пепито ушли подальше и скатывались с песчаных дюн. В этом маленьком заливчике было очень мирно, и мы были одни, потому что было время обеда. Мы так увлеклись нашим занятием, что потеряли счет времени.
Вдруг раздался хриплый неистовый крик Педро и Пепито, неприятно нарушившие спокойную тишину. Розита и я быстро обернулись и увидели, что они бегут по песку, указывая на что-то руками и выкрикивая непонятные для меня слова.
На что они указывали?
Мы посмотрели в ту сторону. На большом расстоянии от берега, на искрящейся поверхности моря качалась резиновая лодка, а в ней спокойно сидела трехлетняя Кончита и наслаждалась плаванием.
Мы все бегали вдоль берега, кричали, бросались в воду. Но Розита первая сообразила, что нам ни за что не доплыть до лодки. Подгоняемая ветром, она плыла в открытое море быстрее, чем мы могли плавать. Она бросилась к братьям и быстро дала им указания. Им надо было молниеносно мчаться к кафе и позвать дядю, а я должна была со скоростью ветра бежать в другом направлении, где мы еще раньше заметили рыбаков, которые чинили свои сети и красили лодки, и позвать их на помощь. А она останется и будет смотреть, чтобы Кончита не испугалась и не выпала из лодки.
Никогда в жизни я не бежала так быстро, как в тот день. Расстояние было довольно большим. Я бежала, ничего не видя, ослепленная ужасом - это была наша вина. А как же я объясню им по-испански? И будут ли они еще там? А согласятся ли они прийти? Но если бы и пришли, Кончита ведь ребенок. А что, если мы придем, а там будет только пустая лодка качаться на волнах?
- Прошу Тебя, Боже, помоги! - воскликнула я, вдруг вспомнив, что Он ведь совсем рядом. Он, мой Друг, который всегда был рядом со мной и который когда-то ходил по волнам. Он и сейчас может идти по волнам и быть рядом с качающейся на волнах лодкой с ее драгоценным грузом.
- Пожалуйста, о пожалуйста! - умоляла я, изо всех сил мчась по песчаному берегу.
- Моя дорогая Люси, ты что, тренируешься для Олимпийских игр?
Облегчение мое было так велико, что на мгновение мне показалось, это произнес мой Друг, но в следующий момент я поняла, что натолкнулась на отца, шедшего к нам. Я обхватила его за шею, не в силах произнести ни слова, посмотрела на него и показала назад.
По страдальческому выражению моего лица он понял, что произошло что-то ужасное и, заслонив рукой глаза от солнца, посмотрел в указанное направление и издал тревожное восклицание.
- Беги и приведи рыбаков за тем утесом! - приказал он и, оттолкнув меня, побежал так стремительно, как я от него никогда не ожидала.
Тяжело дыша и спотыкаясь, я завернула за утес и увидела двух спящих рыбаков, растянувшихся в тени каменистого выступа. Я подбежала к ним и начала их трясти; они сразу вскочили и стали страшно ругаться по-испански. Но мне каким-то образом удалось объяснить им, что стряслась беда, и убедить их последовать за мной. Но как только мы достигли того места, откуда была видна лодка, мы заметили, что помощь больше не нужна. Она уже пришла: мой отец доплыл до лодки и медленно плыл обратно, толкая ее пред собой одной рукой, а Кончита смеялась, очень довольная своим маленьким приключением.
Дядя и мальчики только что подбежали в сопровождении большой толпы людей, громко перебивавшей друг друга и машущей руками. Только Розита стояла, застывшая и неподвижная, с широко открытыми черными глазами на бледном лице. Я подбежала к ней, взяла ее за руку, но она, казалось, совсем не замечала меня.
Между тем отец с лодкой почти достиг берега. Он слегка подтолкнул ее вперед, и волны вынесли ее на берег. А Кончита, подобно сказочному морскому существу, выходящему из морской пены, побежала через водяные брызги прямо в объятия Розиты.
Потом произошло сразу несколько событий.
У Розиты случилось что-то вроде истерики: она, плача и смеясь, опустилась на песок, прижимая к себе свою маленькую сестренку. Педро и Пепито проявляли свою радость восторженными криками, и вся толпа присоединилась к ним, громко выражая свое удовлетворение и чувство восторга. Все возбужденно толпились вокруг детей, и никто, кроме меня, не пошел навстречу человеку, выходящему из воды, чтобы поблагодарить его.
Как медленно он шел! Он пристально смотрел на меня, но, казалось, не видел меня. Лицо его было какого-то странного синеватого цвета. Я забежала в воду и протянула ему руки. Он вслепую схватил их и, спотыкаясь и шатаясь, вышел на берег. Потом он упал во весь рост лицом на песок, тяжело и прерывисто дыша с долгими-долгими паузами.
Его тут же окружила шумная, возбужденная толпа, и я не смогла увидеть, что с ним произошло. Кажется, один из рыбаков делал ему искусственное дыхание, а дядя побежал вверх по берегу. Я слышала слова "policia" и "ambulancia", повторяемые много раз. Людей неизвестно откуда прибавлялось все больше и больше. Я пыталась пробраться через толпу, но меня оттесняли. Люди качали головами, сокрушенно вздыхали. Время тянулось долго. Наконец, мы услышали сирену скорой помощи, и несколько человек в форменной одежде вышли из машины и побежали к нам, а за ними два полицейских в шляпах с широкими полями.
Они бесцеремонно растолкали всех и унесли моего отца на носилках. Я оторвалась от толпы и побежала за ними, умоляя взять и меня. Но последовал целый поток испанских слов, дверь перед самым моим носом захлопнулась, и моего отца увезли неизвестно куда.
Мы представляли грустную процессию по дороге домой: дядя был расстроен и что-то бормотал про себя. Мальчики шли молчаливые и подавленные, а Розита пыталась меня утешить и ободрить тем, что все будет хорошо, если "ambulancia" и "policia" заботятся об отце. Но "policia" захлопнула дверь перед моим носом, а лицо моего отца в "ambulancia" выглядело по-прежнему серым. Поэтому я качала головой и не принимала ее утешительных слов.
Когда мы пришли домой, дети наперебой рассказывали происшедшее Лоле, которая плакала и бранила Кончиту, крепко обнимала ее, потом бранила всех остальных и еще больше плакала. А услышав о моем отце, она положила Кончиту на кровать и заключила меня в объятия. Затем она послала своего брата в больницу узнать о состоянии моего отца.
Его долго не было, и мы все скучились в кухне, с волнением прислушиваясь к каждому шороху. Лола пыталась отвлечь меня креветками и кусочками салями (сорт копченой колбасы), но я не могла есть: мои нервы до предела напряжены были ожиданием вести об отце. Наконец мы услышали быстрые тяжелые шаги на дворе, и вошел дядя. Все тотчас окружили его и говорили и говорили. Наблюдая за выражениями их лиц и за тем, как они кивали головами, я поняла, что мой отец еще жив. Затем Лола набросила шаль на голову, взяла меня за руку и показала на гору, из чего я поняла, что мы пойдем в больницу.
Больница находилась в самой верхней части города. Мы петляли по извилистым, покрытым булыжником улицам, пока наконец не добрались до железных ворот. Мы позвонили. За решеткой показалось чье-то лицо, и старая сиделка впустила нас. Она и Лола очень быстро заговорили полушепотом, а я села на скамейку. В коридоре было прохладно, пахло дезинфицирующими средствами. Интересно, где сейчас находится мой папа и как он сейчас выглядит?
Напротив меня на стене висел крест - не каменный крест, который около фермы, а крест с распятым на нем человеком. Я вздрогнула при этом виде, ведь это произошло с моим Другом.
Затем я вспомнила, что распятие произошло около двух тысяч лет тому назад, но смерть не была концом. Мой Друг воскрес! Он жив и силен мне помочь. Я отвернула лицо от креста и вспомнила об отце: как он бежал и с трудом плыл обратно. Маленькая Кончита жива и здорова, а мой папа чуть не умер вместо нее. Он подоспел как раз вовремя, чтобы спасти ее. Если бы мне удалось увидеть его и сказать ему об этом, он бы теперь понял.
Сиделка подошла ко мне. Это была пожилая женщина с добрым лицом. К счастью, она знала несколько слов по-английски.
- Отец, - сказала она, - очень болен... плохое сердце... войди, но нельзя долго говорить.
Она приложила палец к губам, и я последовала за ней вверх по лестнице. Она открыла дверь в маленькую одиночную палату и заглянула. Затем взяла меня за руку и подвела к кровати.
Мой отец сидел, поддерживаемый подушками. В носу у него была резиновая трубка, другим концом прикрепленная к балону. Цвет его лица все еще был каким-то странным, но дыхание стало ровнее, глаза были открыты и устремлены на меня. Я его очень нежно поцеловала и как можно ближе села к нему. Сиделка ожидала около двери.
- Люси, дорогая, - шепотом заговорил отец. Он с трудом произносил слова. - С тобой все в порядке? - Да, папа, а как ты? Тебе уже лучше?
- Немножко. Лола здесь?
- Да, она внизу. Позвать ее?
- Чуть позже... посиди еще немножко... а потом я хочу сказать ей, чтобы она послала телеграмму твоему дедушке. Он должен немедленно приехать.
Я просияла.
- А когда он приедет, ты увидишься с ним и поговоришь с ним?
- Да, да. Я хочу поговорить с ним. Кончита себя хорошо чувствует?
- Да, совсем хорошо. Она поет. И все так рады, что она жива.
Я помедлила, не зная, как сказать то, что я так сильно хотела сказать.
- Папа, ты чуть не умер, спасая Кончиту, правда? И папа, я подумала, что это было почти так, как со Христом на кресте. Знаешь, Он умер на кресте за наши грехи... потому что, если бы ты не поплыл и почти не умер, то ее унесло бы в открытое море, или она выпала бы из лодки... Ты успел как раз вовремя, не правда ли?
Он закрыл глаза. Сиделка подошла и положила руку мне на плечо:
- Пойдем, девочка, - сказала она. - Отец очень болен, тебе сейчас идти. Завтра он лучше... приходи завтра.
Она подождала, пока я поцеловала его. Он открыл глаза и взял обе мои руки в свои.
- Да, как раз вовремя... - прошептал он. - Лодка сильно наклонилась, и она могла выпасть в любую минуту... Разве это не прекрасно, Люси, что я успел как раз вовремя?

В больнице

Следующий день тянулся очень долго; к отцу можно было идти только в пять часов вечера. Но я не особенно волновалась о нем, потому что ему; стало лучше, а раз так, то я считала, что он выздоровеет. И сиделка ведь сказала: "Завтра он лучше", а она должна знать.
Кроме того, если бы не его болезнь, я бы не получила ответ на свою молитву. А теперь исполнится все, что я желала. Приедет дедушка. Он и отец поговорят по-дружески, и они станут друзьями. В этом я нисколько не сомневалась. Все любили дедушку, и он бы сразу установил, что папа хороший человек... Да и разве можно считать иначе, когда папа едва не умер, спасая Кончиту? А потом... папа, конечно, приедет к нам домой, в Фазан коттедж, и мы, наконец, станем одной счастливой семьей!
Я просто не знала, куда себя деть, ожидая телеграмму от дедушки. А что, если она затерялась? Или дедушка, который не знает языка и никогда не был в Испании, испугался? Или вдруг у него бронхит, и бабушка не отпустит его?
Наша маленькая квартира казалась одинокой и пустой без папы, и мне не хотелось туда идти. Вчера я спала с Розитой; а кухня казалась слишком шумной для моего беспокойного состояния, поэтому я взяла Кончиту и Франциско и пошла с ними к морю. Но с коляской было трудно идти по жаре, а толстушка Кончита так медленно двигалась. Мне очень захотелось поговорить с кем-нибудь, и мысли мои направлялись к той старой женщине. Я еще не была у нее после этого случая с папой и знала, что она разделит мое горе. Я дождалась наступления сиесты (полуденный отдых) и незаметно вышла из дому, перешла через главную дорогу и вступила под тень кипарисовых деревьев.
Как всегда, аромат хвойных деревьев успокоил меня. Я специально шла медленно, думая, что к моему возвращению, может, придет телеграмма. Я думала, что женщина тоже спит, но она не спала. Она была возле оливковой рощи и пасла козу на выгоревшей траве. Ее морщинистое лицо просияло при виде меня, как будто я была дорогим для нее человеком. Она быстро начала говорить, и хотя я не понимала, но чувствовала, что это были слова любви. Я взглянула на нее.
- Mi padre, - произнесла я. - Мчу malo.
На берегу и в больнице я много раз слышала эти слова "отец сильно болен". Они вызвали у нее бурный поток сочувственных слов, среди которых я уловила "pan" и "leche". Я знала, что это означает хлеб и молоко. Почувствовав голод, я кивнула головой и, вложив свою руку в ее, вместе с ней направилась к хижине. Коза скакала за нами и время от времени дружески бодала меня в спину.
В доме было, как и прежде, пусто и чисто. Я была рада побыть наедине с этой женщиной, которая знала моего Друга. Вначале она молчала, потому что была занята приготовлением еды: нарезала хлеб и наливала из кувшина козье молоко. Я с наслаждением ела и пила, осматривая аккуратно застеленную кровать, старенький коврик, стульчик для доения козы и немудреную кухонную утварь. На комоде лежала Библия, наша единственная точка контакта. Она любящим взглядом наблюдала за мной, пока я ела, и я удивлялась, почему она меня так любит. Я ведь обыкновенный ребенок и ни чем не отличалась от других испанских детей. Но какова бы ни была причина ее расположения ко мне, я чувствовала себя у нее, как дома. Закончив есть, я подошла к комоду, положила руку на Библию и повторила медленно и отчетливо те слова, которые она сказала мне при первом моем посещении:
- Jesus mi amigo. - Иисус мой Друг. Она была в восхищении, закивала головой, и лицо ее не только улыбалось, но стало сияющим. Потом она одной рукой указала вверх, другую приложила к сердцу и сказала:
- Jesus en mi corazon.
Я пристально смотрела на нее - я поняла. "Corazon" значит сердце. За последние несколько часов я много раз слышала это слово. Люди на берегу шептали его, прикладывая руку к сердцу и качая головой; Лола со слезами на глазах произносила его накануне, и старая сиделка упоминала его, с умным видом кивая головой. У моего отца был сердечный приступ.
Однажды я спросила отца, почему он глотает так много таблеток и почему он не плавает, и почему ходит так медленно. Он ответил, что у него больное сердце, и поэтому ему надо быть осторожным. Но когда он увидел Кончиту в лодке, уносимой в открытое море, он не проявил осторожность. Поэтому он теперь в больнице, поэтому приезжает дедушка...
Я собралась с мыслями и пыталась понять, что говорит старая женщина. "Jesus en mi corazon" - это ведь выражало то, что я чувствовала - "Иисус, в моем сердце". Вдруг я вспомнила о своей Библии дома с картинкой на обложке: Иисус стучится у обвитой плющем двери. Я как-то спросила у бабушки, что означает эта дверь и кого Он хочет навестить. Она ответила, что это известная картина нашего Господа, который стучится в сердце каждого человека. Тогда меня Это не очень интересовало, но сейчас как будто свет осиял эту картину.
"Войди, - прошептала я, - о, пожалуйста, войди" . И тут я поняла, что Он вошел в мое сердце уже тогда, когда я просила Его стать моим Другом. Это Он учил меня больше заботиться о других, вызвал во мне новое желание знать больше о Боге, делал меня более счастливой. Он не ждал, пока я выражу это словами. Он вошел в мое сердце сразу же, когда я пожелала Его и воззвала к Нему. Может, желание иметь Его означало то же самое, что открыть дверь, если еще мало понимаешь или не знаешь, как правильно выразиться.
Я вдруг почувствовала себя сильной, счастливой и бодрой, мне захотелось бегать и прыгать, несмотря на жаркий, навевающий дремоту полдень. Но старая женщина что-то говорила по-испански, и хотя я ничего не понимала, это успокаивало и умиротворяло меня. Через некоторое время я поцеловала ее и пошла домой. Вдруг уже пришла телеграмма? И, наверное, скоро пора идти к папе?
Телеграмма действительно пришла, и все дети бегали в поисках меня. Пепито первый заметил меня и бросился навстречу. Он схватил меня за руку и потянул на кухню, где Лола вынула из кармана фартука телеграмму. Все молча стояли вокруг меня, пока я пробегала глазами содержание: "Вылетаю немедленно точка прибываю 10.15 среду Малага дедушка".
Я снова и снова перечитывала ее. Завтра в полдень дедушка будет здесь. Из многочисленных жестов и слов Лола дала мне понять, что у нее в Малаге есть amigo, который встретит дедушку и посадит на автобус, а мы встретим его здесь на автобусной остановке.
Я просто не могла дождаться, чтобы показать телеграмму папе. Лола побывала уже в больнице, и ей сказали, что папе лучше, поэтому я отправилась одна, крепко держа в руке эту драгоценную телеграмму. Я высчитывала часы, когда дедушка будет здесь - ждать осталось приблизительно 19 часов. Из них я буду почти девять часов спать. Значит, десять часов надо бодрствовать. Как же мне их провести? Я медленно поднималась по крутым мощенным булыжникам улицам. Было еще рано: добрая старая сиделка усадила меня в своем кабинете и дала мне испанскую книжку с картинками. Протекли последние минуты, она опять зашла и повела меня в палату к папе.
Папа выглядел лучше, но быстро утомлялся от разговора, поэтому я говорила за двоих. Я рассказала ему, как мне скучно без него, как я спала с Розитой, как ходила к старой женщине и она угостила меня козьим молоком и свежеиспеченым хлебом. Он улыбнулся.
- Ты можешь себя хорошо определять, Люсита, - проговорил он. - Ну, и о чем вы говорили со старой леди на этот раз?
Я застенчиво опустила глаза.
- Расскажи мне, Люси. Я охотно слушаю об этой женщине.
Я взглянула на него.
- Она сказала: Jesus en mi corazon. Я знаю, что это значит, потому что все говорят о твоем corazon. Это значит "сердце", правда? '
- Да. Но, может быть, не то же самое сердце... Я хотела спросить, что он имеет в виду, но ему опять стало трудно говорить, и я описала ему тот момент, когда я раскрывала телеграмму, как читала ее, а все стояли и нетерпеливо ждали. Потом я сказала, что дедушка приезжает на следующий день. Папа, казалось, искренне обрадовался, что скоро увидит его. И когда сиделка увела меня из палаты, я радостная, вприпрыжку побежала домой, потому что все так хорошо устраивалось. Но прежде чем пойти домой, я еще побежала к морю и посидела на скале, наблюдая за красками отражавшегося в воде солнца. Я молилась, чтобы папа скоро выздоровел, чтобы он и дедушка стали друзьями, чтобы мы в будущем счастливо жили вместе. Вполне уверенная, что моя молитва услышана, я вернулась домой к ужину и провела приятный вечер с детьми.
Я опять спала с Розитой, но проснулась среди ночи и долго не могла уснуть. Так много было о чем подумать: об отце в больнице; о дедушке, который, возможно, уже в Лондоне; о моем Друге в моем сердце. Подобно маленькой Кончите, я еще так мало понимала и не могла словами выразить то, что хотела сказать, но это было не так важно. Он услышал мой сердечный вопль в темноте и тотчас пришел и укрыл меня в Своей безопасности и любви.

Прощание с Испанией

На площадь к предполагаемому автобусу мы пришли слишком рано. Я опасалась, что дедушка, никогда не выезжавший за пределы Англии, может заблудиться, и вообще, с ним может случиться все что угодно. Мое беспокойство и возбуждение заразило всю семью: мы прыгали, размахивали руками и кричали при виде каждого автобуса, появлявшегося из-за поворота, и этим привлекали на себя внимание всех прохожих.
Мы уже рано утром поднялись, прибрались в папиной комнате, сходили за покупками, приготовили для дедушки особый обед. Хотя я хотела, чтобы мы все вместе обедали в кухне, Лола настояла на том, что нам с дедушкой следует в первый день пообедать вдвоем. И только позже я узнала, что свиные отбивные и ранний виноград были слишком дорогим угощением для всей семьи.
И вот наконец подошел нужный автобус и остановился перед нами.
Показался дедушка в своем парадном костюме и шляпе-панаме. Он близоруко оглядывался во все стороны, только не в нашу. Я еще успела заметить, как сильно он выделялся среди испанцев - и вот я оказалась в его объятиях, а Лола и дети плотно окружили нас, улыбаясь, кивая головами и пожимая дедушке руки.
Только тогда, когда его удобно усадили в patio под виноградными лозами, мы по-настоящему поприветствовали друг друга. Он снял шляпу и пиджак, помылся; Лола принесла ему еще кружку охлажденного кваса, после чего он почувствовал себя намного лучше и стал оглядываться.
- Очень жарко здесь, правда, Люси? - заметил он. - Но я должен сказать - ты хорошо выглядишь, хотя, может, немножко похудела. И как загорела, дорогая моя! А как твой бедный отец?
Я села на коврик у его ног и начала рассказывать ему все о моем "бедном отце", о его доброте, великодушии, смелости, о том, как он чуть не умер, спасая Кончиту. А дедушка наблюдал за мной своими добрыми голубыми глазами, выражавшими сочувствие и волнение. Он не прерывал меня, пока я сама не остановилась, чтобы сделать передышку.
- Твоя бабушка, Люси, она чувствует себя вполне хорошо, но ей очень недостает тебя. Она уже считает дни, когда ты вернешься.
- Ну, я скоро вернусь, - ответила я беззаботно. - Папе становится лучше, и скоро начинается школа. Расскажи о доме, дедушка, как сад? А как Шедоу?
Он начал рассказывать, а я сидела у его ног, жадно слушая каждую подробность. Я даже не заметила, как мне не хватало моего домашнего очага, но сейчас это почувствовала. Я вспомнила бабушку, как она вешала белье под яблоней; аппетитный запах свежего ягодного пирога; ягоды, поспевающие в горах; Шедоу, валяющийся в зеленой траве; запах летнего дождя в цветах. Испания мне вдруг показалась палящей, знойной и чужой. Пепито и Педро то и дело заглядывали к нам через щель и двери. Лола их прогоняла каждый раз, но они возвращались опять. Я их почти не замечала. В мыслях я была далеко дома, по пояс в густой траве.
Однако дедушка их заметил. Он открыл свой чемодан и дал им большой пакет с разными конфетами. Они радостно поблагодарили его словами, глазами и руками, и мы долго еще слышали из кухни их ликование.
Через некоторое время вошла Лола с обедом и все дети гуськом за ней, неся блюда и напитки. К великому удивлению дедушки, я использовала несколько испанских выражений, которые мне были знакомы, тогда как он пытался изъясняться киванием головы и улыбкой. Он с сомнением и осторожностью, даже с опаской дотрагивался к каждому незнакомому блюду, но зато я ела необычно много и получила исключительное удовольствие.
После обеда дедушка долго спал, так как он заявил, что ни капельки не вздремнул в Лондонском шумном отеле; да и к тому же еще жара на него подействовала. В пять часов мы отправились в больницу. За всю дорогу мы не проронили почти ни слова. Дедушка явно волновался и часто откашливался, вытирая пот со лба. Я молчала, потому что приближался великий момент в моей жизни. Скоро на мою молитву будет дан ответ, и конфликт будет разрушен - произойдет встреча папы и дедушки.
Я очень хотела, чтобы в коридоре никого не было, чтобы я сама провела дедушку в палату, и, к моему облегчению, так оно и получилось. Мы вошли в вестибюль и стали подниматься по лестнице. Дедушка шел очень медленно, как будто боялся, а мне просто не терпелось. Я побежала вперед, проскользнула без стука в палату и исполнила свой любимый метод приветствия - прижалась к отцу, и он обнял меня.
- Он идет, папочка, - объявила я. - Дедушка поднимается по лестнице. Ты готов?
В этот момент из-за полуоткрытой двери показалась голова дедушки. Он так осторожно заглянул, как будто ожидал увидеть чудовище. Но при виде моего отца, такого бледного и слабого, его неуверенность и страх моментально исчезли. Его взгляд выражал большую озадаченность, сострадание и сочувствие. Он торопливо подошел к кровати и протянул обе руки:
- Мистер Мартини! - воскликнул он. - Я очень, очень огорчен видеть вас в таком состоянии. - Сэр, Люси рассказала мне о вашем... э-э-э... великом мужестве при спасении ребенка.
Он сжимал папину свободную руку, а папа улыбался своей мягкой, спокойной улыбкой. Все шло весьма хорошо, и у меня было такое впечатление, что все это моя заслуга. Гордость и удовольствие переполняли меня.
- Подвиньте тот стул, мистер Фергусон, - сказал мой отец. - Я не могу долго говорить... не хватает дыхания... Но так приятно видеть вас... Люси, подожди внизу... Я хочу поговорить с дедушкой. Приходи позже проститься со мной.
Я вышла в сад, обнесенный с трех сторон старой стеной, а со стороны моря росли высокие кипарисы. В саду пахло чебрецем и лимонной вербеной. Я была очень счастлива, потому что все так хорошо получалось.
С папой я скоро поеду домой, и он совсем поправится в нашем прохладном, зеленом и тенистом заповеднике. Он будет сидеть в саду и писать книги, а я буду приносить ему кофе и отправлять его рукописи. А на следующее лето мы снова вернемся в Испанию, к Лоле и Розите, и ко всем детям, к морю и к старой женщине...
- Люси, твой папа хочет с тобой проститься, - неожиданно услышала я голос дедушки.
Он стоял на ступеньке. Переполненная радостью, я подбежала к нему.
- Тебе он понравился, дедушка? - нетерпеливо спросила я. - Я же говорила тебе, что он хороший, правда же?
- Да, да, Люси, он хороший, смелый человек. Иди теперь к нему, но не задерживайся долго. Он очень устал.
Я повиновалась, удивляясь, почему дедушка выглядит таким расстроенным. И почему в его глазах слезы? Может, папа мне это объяснит.
Я тихонько прошмыгнула в палату и остановилась. Он лежал тихо и неподвижно, Я лицо было какого-то странного цвета.
- Люси, дорогая, подойди ко мне, - он с трудом поднял руку и обнял меня. - Как бы мне хотелось объяснить тебе, но у меня уже нет сил... Я хочу, чтобы ты завтра поехала с дедушкой домой... Ты не можешь оставаться здесь одна... Мне будет недоставать тебя, Люси... очень... Ты ведь прекрасно провела каникулы, правда, Люси?
Лицо у меня вспыхнуло, и буря протеста готова была сорваться с моих уст. Оставить его одного. Это невозможно! Я останусь с Лолой и буду навещать его каждый день и упаковывать его вещи, когда он выпишется из больницы... Но он сжал мою руку.
- Люси, дорогая, я слишком утомлен, чтобы спорить, - произнес он. - Так должно быть! Приходи утром проститься... Я объясню тебе потом... И, Люси... никогда ни к кому не питай ненависти. Какая это была глупая трата времени. А какой он хороший старик.
Больше не о чем было говорить. Он поцеловал меня и закрыл глаза. Глотая слезы, я на минуту прижалась к нему и затем неслышно выскользнула из палаты. Спустившись вниз, я увидела, что дедушка сидит в зале на скамейке, ожидая меня. Но он не слышал моих шагов, потому что был погружен в глубокую задумчивость, наклонив голову и сжав руку между колен. Он выглядел таким старым и печальным, что все мои доводы и протесты замерли на губах, и внезапно я ощутила страх. Что произошло? Они встретились и понравились друг другу, и папа поправится и приедет домой. Я тихонько положила руку ему на плечо, от неожиданности дедушка вздрогнул и вскочил.
- Дедушка, - прошептала я плача, - разве нельзя подождать, пока ему станет лучше? Ведь нужно же кому-то нести чемодан, когда он будет ехать домой? Ему не разрешат нести тяжелое.
- Тебе надо делать то, что он говорит, Люси, - ответил дедушка подавленным голосом. - Он просил меня в телеграмме заказать два обратных билета. Все к лучшему, дорогая моя Люси, но ему будет трудно проститься с тобой завтра. Поэтому помоги ему: будь мужественной и послушной.
Он встал, и я взяла его под руку, так как он выглядел очень печальным и обессилевшим. И опять я себя спрашивала, что же могло произойти?
Мы возвращались домой молча. Я оставила его в чрезвычайно подавленном состоянии и пошла на кухню сказать Лоле и Розите, что я завтра должна ехать домой, потому что раз билеты заказаны, значит ничего уже изменить нельзя, думала я. Но я оказалась совсем не подготовленной к тому взрыву, который вызвал мое сообщение. Разразившись слезами, Лола сжимала меня в своих объятиях. Розита ломала от горя руки, а мальчики ревели в унисон. Их отец еще больше увеличивал смятение тем, что кричал, чтобы они прекратили реветь. Однако долго предаваться такому бурному горю не было времени, мы вытерли слезы и принялись готовить ужин.
Мы поджарили картошку и устроили нечто вроде прощального вечера: дядя играл на гитаре, Розита танцевала, а мы все пели. Дедушка чувствовал себя уставшим и ужинал один у себя в комнате. Было уже совсем поздно, когда я пришла к нему. Он делал вид, что читает книгу, которую держал "вверх ногами", но настроение нисколько не улучшилось.
- Дедушка, - шепнула я, - что случилось? Почему ты такой печальный? Он ведь скоро приедет. И он ведь может приехать к нам в коттедж, правда, дедушка?
- О, да, да, дорогая, - проговорил дедушка расстроенным голосом. - Но как много времени мы теряем, когда не любим и не прощаем. Только подумать о всех прошлых годах, когда мы могли бы так много сделать.
- Но вы можете это сделать теперь, дедушка, - убежденно произнесла я. - Мы все сделаем для него, когда он приедет домой, правда? И, дедушка, ты пойдешь со мной встречать его на аэропорт, когда он приедет. Потому что, знаешь, ему ведь нельзя нести чемодан...
Но дедушка сказал только:
- Даст Бог, мы сделаем для него все, что сможем, моя милая, - и, печально вздохнув, пошел спать.
Я тоже легла, но не хотела спать. Это была моя последняя ночь в Испании. Я следила, как лунный свет перемещался по белой стене, и слушала, как волны мягко плескались и шуршали по песку, как бренчала гитара в кафе, как тараторили по-испански. Прошел мой последний вечер с Розитой и ее родными, а завтра я последний раз пойду в больницу к отцу. Я зарылась лицом в подушку, подавленная большим горем. Но сон помимо моей воли охватил меня.
На следующее утро я проснулась рано последний раз в своей ярко освещенной солнечными лучами комнате. Мне еще надо было кое-что сделать перед отъездом после полудня: упаковать вещи, сходить к отцу, попрощаться со старой женщиной и на прощание пообедать с семьей. К счастью, я проснулась рано и успела упаковать свои сокровища до завтрака: подарки для дедушки и бабушки, фотографию Розиты, собранные ракушки, открытки Испании и Гибралтара. Мне хотелось бы что-то подарить детям, но у меня не было денег, а просить у отца, когда он так болен, я не посмела. Но, может быть, я смогу прислать им что-нибудь из Англии. Затем мы с Розитой последний раз пошли в булочную купить хлеба, но мы все время всхлипывали и вытирали глаза, так что эта прогулка была невеселой.
Дедушка понимал, что у меня мало времени, и позволил мне наскоро проглотить завтрак и идти. Мы получили особое разрешение от больницы посетить отца утром: сначала я, потом дедушка. По дороге туда я шла медленно, потому что ужасалась при мысли, что скоро должна оставить его. Но я знала, что ничего изменить нельзя, и самый лучший способ помочь ему - это быть по возможности веселой.
Отец только что умылся и побрился и выглядел свежее и бодрее, чем вчера вечером. Его палата выходила окнами на восток и была заполнена солнечным светом. Приветливая молодая сиделка принесла ему чай. На сердце у меня стало немного легче. Я придвинула стул к кровати и наклонилась к отцу.
- Папочка, - начала я, - я бы так хотела, чтобы мне не надо было уезжать. Кто будет приходить к тебе, если я уеду?
- Лола будет навещать меня, - ответил он, - за мной нигде не смогли бы лучше присматривать, чем здесь. Сиделки все любезные, а та пожилая, которую ты видела после обеда, говорит, что ходит в церковь и молится за меня.
Я посмотрела на него: не шутит ли он, но лицо его было серьезным, даже скорее грустным.
- Значит, нас уже двое, папа, - сказала я, - потому что я тоже каждый день молюсь за тебя. - Так и продолжай, Люсита, - мягко произнес он.
Мы немного помолчали, разговор, казалось, опять утомил его, хотя в основном говорила я. Я рассказала ему о всех своих удивительных планах, когда он приедет; описала летний домик, где он сможет сидеть и писать, и в окна которого будут тянуться ветки жимолости, а в спальню, которую отведет для него дедушка, свободно будет влетать и вылетать малиновка.
- Вот видишь, они очень желают, чтобы ты приехал, - закончила я. - Ты же не заставишь нас долго ждать, правда, папочка?
- Мне бы очень хотелось приехать, - задумчиво проговорил он, - только я не знаю, когда. Но помни, Люси, что бы ни случилось в будущем, ничто не изгладит из памяти эти каникулы. Для меня это было самое счастливое время с тех пор, как умерла твоя мама. Ты была такой прекрасной маленькой собеседницей, Люси. Мне казалось, будто она опять со мной... Она, кажется, была не намного старше тебя, когда я женился на ней... И ты так похожа на нее.
- Это были чудесные каникулы, - прошептала я дрожащими губами. - Но... но... довольно печальный конец, правда же?
Он привлек меня ближе к себе.
- Не совсем так, - возразил он. - Я иногда думаю, что это самый счастливый конец. Знаешь, я так сожалел о тех годах, которые мы могли бы провести вместе... И это все по моей собственной вине... Поэтому я очень рад, что смог возвратить другую девочку ее родителям... Я часто просыпаюсь по ночам и ощущаю такую благодарность, что я успел как раз вовремя. И если бы я не заболел, то никогда бы не познакомился с дедушкой. Все получилось хорошо, Люси. Это все-таки счастливый конец.
Ему не хватало воздуха оттого, что он так много говорил, и молодая сиделка подошла и мягко положила одну руку на мое плечо, а другую на запястье отца. Я поцеловала его последний раз, и она увела меня, но у двери я оглянулась и сквозь слезы улыбнулась ему:
- Это были чудесные каникулы, - повторила я дрожащим голосом, - спасибо тебе, папочка, большое спасибо.
- И тебе спасибо, Люси. Я так благодарен тебе! - прошептал он, и дверь тихо закрылась за мной.
Так я простилась с отцом. Все это было слишком много для меня, горло мое сжималось от рыданий, в груди что-то давило. Я не хотела сразу идти домой. Почему, о почему я должна оставить его теперь, когда он более всего нуждался во мне? Ведь надо навещать его и приносить кое-что, и упаковать его вещи, когда он поправится. Ноги сами несли меня через рыночную площадь в оливковую рощу. Каждый раз, когда я ходила туда, я получала утешение, а сейчас я нуждалась в нем больше, чем когда-либо.
Начался сбор винограда, и моя знакомая усердно трудилась в винограднике, а ее маленькая внучка была рядом с ней. Там работали и другие люди, они с любопытством смотрели на меня, когда я пробиралась к ней через виноградные лозы. Увидев меня, она с восторженным возгласом подняла руки и сунула мне в рот виноградинки. Потом посмотрела на меня внимательно и поняла, что у меня горе. Она опустилась на теплую землю рядом с корзиной, наполненной виноградом, и потянула меня к себе. Виноградник скрывал нас от посторонних глаз, и я попыталась рассказать ей о моем горе. Мой отец, объяснила я жестами, все еще в больнице. Потом я указала несколько раз вверх и сказала, что уезжаю в Англию на "avion"; это испанское слово я много раз слышала от Педро и Пепито. Я пришла сказать "adios". Мои глаза опять наполнились слезами. Она все поняла. Она гладила мои руки и шептала слова утешения. Из многих непонятных слов я поняла некоторые: "Иисус... со мной", "Иисус с тобой", "Иисус... с твоим отцом". "С тобой - со мной", - Кончита повторяла эти слова целыми днями. "Играй со мной... Я хочу играть с тобой". Конечно, я поняла. Да, в этом было утешение. В своем горе я совсем забыла об этом. Я ведь оставляла своего отца не одного. Я оставляла его с Иисусом, с моим Другом, который так любил его и который до сих пор все хорошо устраивал и отвечал на мои молитвы. Он будет там, в тихой палате, и даже если мой отец немного знает о Нем, Он знает все о моем отце. И старая сиделка молится об отце, и я. И мой дедушка полюбил его, так что все хорошо.
Я подняла два виноградных листика, чтобы засушить их на память об этом месте. Потом поцеловала старую женщину и оставила ее, между тем как она громко призывала на меня благословения с неба. Когда я, облегченная, шла домой, я вспомнила еще что-то, что заставило меня затаить дыхание, всплеснуть руками и чуть ли не побежать по пыльной дороге - я еду домой, к бабушке и Шедоу.

Последнее письмо

Как только мы приехали домой, дедушка рассказал нашему пастору о моем отце, и тот немедленно связался с английским пастором в Испании, который все лето проводил там служение для отдыхающих англичан. И он стал навещать моего отца и передавал нам все сведения о нем. Однажды, когда мы снова получили одно из таких писем, бабушка поразила нас чем-то весьма неожиданным. Мы сидели за завтраком. Был обычный сентябрьский день. Вдруг бабушка положила вилку и заявила:
- Нет, я больше не могу этого вынести, Герберт!
- Чего вынести, дорогая? - тревожно произнес дедушка, поднимаясь. - Что- нибудь с бифштексом не в порядке?
- Нет, не в этом дело, - ответила бабушка. - Я просто не могу больше вынести того, что бедный, мужественный муж нашей Алисы находится на попечении чужестранцев. Если бы мы продали тот старинный шкаф, я могла бы поехать к нему.
-- Дорогая моя, - произнес дедушка в большом волнении, - если ты так думаешь, то поезжай. Но не надо продавать шкаф, он сотни лет принадлежал твоей семье. Я мог бы продать несколько куриц. Они представляют ценную породу.
- Глупости, Герберт, - прервала бабушка, - я думаю, ты бы от своих породистых курей так же неохотно отказался, как и от Люси. Этот шкаф хотя и должен позже принадлежать Люси, но она без сомнения лучше захочет, чтобы эти средства пошли на уход за ее отцом. Нет, дитя мое, не смотри на меня так, ты не поедешь со мной! Через неделю начинаются занятия в школе, и тебе, к тому же, надо смотреть за дедушкой. Да, Герберт, я знаю, что ты очень хозяйственный, но ты всегда забываешь принимать таблетки от кашля. Я неохотно хочу вас оставлять, но когда я думаю о том бедном человеке, покинутом без средств, в чужом краю, где ни слова не говорят по-английски, мне хочется плакать.
Она подозрительно засопела и действительно почти заплакала. Я в изумлении смотрела на нее. Когда он был в тюрьме, никто не плакал о нем, никто не называл его бедным, дорогим человеком. Было очевидно, что что-то произошло. За короткий промежуток времени мы стали одной семьей.
Бабушка была человеком действия. В тот же день она отправилась к пастору, а тот позвонил английскому пастору, который обещал встретить ее и найти подходящее жилье. Четыре дня спустя бабушка отправилась в далекий путь, одетая в праздничное платье, и со своим лучшим твидовым пальто, перекинутом через руку. Она уверяла, что жены пасторов за границей всегда хорошо одеты, и не верила нам, что там очень жарко. Дедушка проводил ее на Лондонский аэропорт, а я ночевала у Мери Блоссом.
Я очень обрадовалась, когда вернулся дедушка, и мы начали заботиться друг о друге самым мирным образом. Дедушка жил ожиданием от одного письма до другого. Бабушка писала каждый день и, казалось, была очень довольна. Она остановилась в доме английского пастора. Оказалось, что его жена не особенно хорошо была одета; она в основном носила халат. Ее дочь и внучки жили с ними, и бабушка стала, в некотором смысле, няней для самой младшей. Она навещала папу в больнице два раза в день, читала ему наши письма и писала мне под его диктовку.
- Но почему он не может сам читать, дедушка? - спросила я, - И почему он сам не пишет мне?
- Думаю, что у него не хватает сил, - ответил дедушка огорченно.
После этого разговора мы перестали говорить о папином возвращении домой.
Я очень скучала по бабушке, но с дедушкой жилось совсем неплохо. Хотя дни проходили без особых событий, для меня это были дни больших откровений.
Когда я приехала домой из Испании, я сначала крепко обняла бабушку и радостно поприветствовала Шедоу, а потом побежала в свою комнату посмотреть - лежит ли моя Библия все еще на своем месте. Да, она была там. В тот вечер я была слишком взволнованной и уставшей, чтобы почитать в ней. Утром я долго спала, и в первый день было так много дел, которые я хотела сделать и посмотреть, так что я только мельком заглянула в нее. А в воскресенье я пошла в церковь с бабушкой и дедушкой и тут, казалось, все изменилось. Это было уже не старое здание, куда меня обязывали ходить по воскресеньям, но это был дом моего Друга, куда я шла добровольно и с которым я могла говорить, употребляя те замечательные слова, которыми уже многие пользовались на протяжении столетий, когда они приближались к Богу.
- Я верю в Бога Отца, - заявила я так громко и радостно, что несколько человек оглянулись и улыбнулись; но бабушке стало неудобно, потому что ей не нравилось, когда я обращала на себя внимание других. А мне было безразлично, потому что эти слова звучали как песня: "Я верю в Святого Духа, Господа, Творца".
Жизнь! Это слово стало теперь для меня драгоценным, потому что я так близко видела саму смерть.
Кончита, соскользнувшая на край лодки и чуть не выпавшая из нее - жива; мой отец, неподвижно лежавший на берегу с серым лицом; Христос, распятый на кресте, но воскресший.
После обеда я пошла на свое любимое место за вьющимися розами, села в качалку и начала читать Евангелие от Иоанна. "В Нем была жизнь...". Медленно я продолжала читать 3-ю главу. "Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную".
Я осмотрелась. Все умирало, но это не важно, потому что повсюду были видны признаки новой жизни. Листья опадали, но в пазухах ветвей были новые зародыши. Порхавшие на цветах бабочки были когда-то гусеницами, а до того - куколками; гусеница умерла, но жизнь настойчиво продолжается.
"В Нем была жизнь...". Когда я это прочитала, я поняла, что это значит, хотя тогда не могла бы выразить словами. Мой Друг был не только Иисусом, который когда-то жил на земле, исцелял больных, был добр к детям. Он был и Богом, и вечная жизнь, которую Он мне дал, была Его собственной жизнью, которая создала мир, дала дыхание всему живому, оживляла природу весной, управляла землей. А я была только частицей всего этого и частицей Его Самого. Надо только верить. И я верила. Мысли мои возвратились к отцу. О, если бы и он поверил. Я так хотела этого.
Через неделю после отъезда бабушки я пошла в школу. Мне доставляло огромное удовольствие то, что мои товарищи охали и ахали, слушая мои рассказы о южной Испании, о Гибралтаре, о Средиземном море. Я даже сказала несколько слов по-испански, и это произвело настоящую сенсацию классе. О своем отце я не говорила много, и если бы кто-нибудь спросил почему, я бы не смогла ответить.
Целыми днями я была занята: помогала дедушке, делала уроки, готовила обед, и у меня оставалось мало времени читать. Однако я старалась хоть немного прочитывать каждый день. Особенно мне нравилось Евангелие от Иоанна. Я уже дошла до одиннадцатой главы.
Через две недели после начала семестра, в субботу, мы с Шедоу пошли в лес собирать черную смородину. Новый Завет был у меня в кармане. Было первое октября, и я с нетерпением ожидала приезда Дона на выходные. Его не было дома, когда я вернулась из Испании, и я не видела его с конца прошлого семестра. Я нарвала смородины, сколько мне надо было, потом села на поваленный бурей ствол дерева и стала читать 11-ю главу от Иоанна. Там было опять о том же: о смерти и жизни: "Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет; и всякий живущий и верующий в Меня не умрет вовек".
Я понимала, что это означало не только то, что Лазарь опять ожил; но что Христос имел в Себе вечную жизнь, и тот, кто поверит в Него, будет тоже иметь жизнь вечную. Семена падают, листья умирают, но опять придет весна - и все оживет. Я положила Новый Завет в карман, и мы направились домой. Я хотела сделать к обеду яблочно-ягодный пирог.
- Дедушка! - позвала я у входа. - Ты где?
Ответа не было. Я заглянула в гостиную и там увидела его; он сидел за столом, закрыв лицо руками. Перед ним лежало письмо. Я оцепенела.
- Дедушка, что случилось? - закричала я. Шедоу, почуяв беду, мелкой рысцой подбежал к дедушке и положил свою морду к нему на колени. Дедушка медленно поднял голову; его глаза были полны слез. Я поняла. Я предчувствовала это уже с тех пор, как уехала бабушка. Я ожидала этого. Вот почему жизнь и смерть стали для меня такими важными.
- Моя милая, Люси, - заговорил дедушка, - я не знаю, как тебе это сказать.
- Что-то случилось с папой? Да? - произнесла я шепотом, затаив дыхание.- Он умер, да?!
Я подбежала к дедушке, он обнял меня, и мы вместе плакали, а Шедоу неистово лизал нас поочередно.
- Он умер в среду, - наконец сказал дедушка, - но бабушка не телеграфировала, потому что он пожелал, чтобы ты сначала получила его письмо. ОН знал, что скоро умрет. Вот почему он хотел, чтобы ты уехала и чувствовала себя в безопасности, когда узнаешь об этом. Он писал это письмо каждый день понемножку, когда чувствовал себя лучше. Прочитай его здесь или одна, как хочешь.
- Лучше я прочитаю его одна, - Сказала я, вытирая слезы дедушкиным платком. - Ты не рассердишься, если я пойду опять в лес?
- Нет, нет, милая Люси. Только не будь долго. Я крепко сжала в руке письмо и вышла, а Шедоу, не зная, кого ему следует утешать, бросился за мной, затем опять к дедушке, и так несколько раз, прежде чем решил, что я нуждаюсь в нем больше. Он тихо шел рядом со мной, касаясь носом моей руки.
Я едва собралась с духом, чтобы раскрыть письмо. Так странно было читать письмо от того, кто уже умер. Я опять села на свой ствол и огляделась вокруг. Осень наступила рано в тот год; и деревья, тронутые желтизной, были великолепны. Буки и березы были бледно-золотистыми, а каштан - ярко-желтым. Среди листьев лежали желуди и глянцевые каштаны - семена новой жизни, ожидавшие своего воскресения.
Я глубоко вздохнула и развернула письмо. Оно было довольно длинным. Было видно, что он писал его в разные дни, каждый раз понемногу, насколько хватало сил; почерк был неровный. Он писал, как сильно любит меня; как сожалеет о тех годах, которые мы не могли прожить вместе. Он писал о бабушке - какая она добрая, и как он благодарен, что мог со всеми нами познакомиться; как он рад, что оставляет меня под таким хорошим присмотром. Я читала все медленнее, потому что письмо уже почти кончалось, а он все еще не написал того, что я так сильно хотела знать.
Я перевела дыхание и стала читать последний абзац:
"Не грусти, Люсита. Это самый лучший, самый счастливый конец. Я хочу сказать тебе, что мы опять увидим друг друга - ты, я и твоя мама. Иисус пришел как раз вовремя. Пастор много помог в этом, но ты была первая, которая открыла мне Его. Тогда, на берегу. Это действительно так, как ты сказала тогда: крест позади, а все светлое - впереди".
Здесь строчки расползались, как будто у него больше не было сил. И подписи тоже не было. Может, он хотел еще что-то написать. Но все, что я хотела знать, он написал.
Где-то в лесу издала радостные трели малиновка. Сквозь слезы я смотрела на золотые солнечные отблески. Папа прав: впереди все светло и ясно. Он прошел через смерть в вечную весну. Для него ничто в этой жизни больше не повторится.
Папа открыл мне мир поэзии, мир прекрасного. Я увидела море, научилась любить Испанию, Лолу, Розиту. Когда-нибудь я вернусь туда. Но самое прекрасное это то, что я узнала секрет вечной жизни. В Иисусе жизнь, здесь и в вечности...
Вдруг Шедоу зарычал. Я вытерла слезы и оглянулась. Через лес, направляясь к нашему коттеджу, катил на велосипеде Дон, энергичный и целеустремленный. Он повернул голову и увидел меня.
- Привет, Люси! - закричал он. - Жива, здорова. И наконец-то дома. - И он на полной скорости подъехал ко мне, перескочив через ствол упавшего дерева.