"По следам веры". Книга 8
Добросовестный сервис покупок с кэшбеком до 10% в 1.100+ магазинах используют уже более 4.000.000 человек. Присоединяйся!
Христианская страничка
Лента последних событий
(мини-блог)
Видеобиблия online

Русская Аудиобиблия online
Писание (обзоры)
Хроники последнего времени
Українська Аудіобіблія
Украинская Аудиобиблия
Ukrainian
Audio-Bible
Видео-книги
Музыкальные
видео-альбомы
Книги (А-Г)
Книги (Д-Л)
Книги (М-О)
Книги (П-Р)
Книги (С-С)
Книги (Т-Я)
Фонограммы-аранжировки
(*.mid и *.mp3),
Караоке
(*.kar и *.divx)
Юность Иисусу
Песнь Благовестника
старый раздел
Интернет-магазин
Медиатека Blagovestnik.Org
на DVD от 70 руб.
или HDD от 7.500 руб.
Бесплатно скачать mp3
Нотный архив
Модули
для "Цитаты"
Брошюры для ищущих Бога
Воскресная школа,
материалы
для малышей,
занимательные материалы
Бюро услуг
и предложений от христиан
Наши друзья
во Христе
Обзор дружественных сайтов
Наше желание
Архивы:
Рассылки (1)
Рассылки (2)
Проповеди (1)
Проповеди (2)
Сперджен (1)
Сперджен (2)
Сперджен (3)
Сперджен (4)
Карта сайта:
Чтения
Толкование
Литература
Стихотворения
Скачать mp3
Видео-онлайн
Архивы
Все остальное
Контактная информация
Подписка
на рассылки
Поддержать сайт
или PayPal
FAQ


Информация
с сайтов, помогающих создавать видеокниги:

Подписаться на канал Улучшенный Вариант: доработанная видео-Библия, хороший крупный шрифт.
Подписаться на наш видео-канал на YouTube: "Blagovestnikorg".
Наша группа ВКонтакте: "Христианское видео".

Серия книг "По следам веры". Книга 8

М. Франель

Книга дедушки

Оглавление

Магдалина
Мать Магдалины
Дедушка
Скрипач
Господь усмотрит
Скоморохи-акробаты

Беппо
Действие книги
Еще одно прощание
Новые испытания
Сира
Деревенская церковь
Тетушка Сюзетта
Заключение

Часть первая

Магдалина

Стоял прекрасный февральский день. Мягкий воздух нес в Италию нежное веяние весны; чувствовалось ее приближение. Холмы, окружающие город Флоренцию, начинали зеленеть под могучим действием солнечных лучей. В эту минуту великое светило постепенно исчезало за горизонтом, оставляя длинный огненный след на старинной церкви св. Марка, но и он, в свою очередь, пропал за последними фиолетовыми тенями заката.
В самом бедном и наиболее населенном квартале этого города цветов разговаривали между собою две женщины, сидя на пороге лавки глиняных изделий. Та, которая помоложе, качала на руках ребенка; другая, пожилая, еще довольно проворно плела местную соломку, предназначенную для выделки шляп.
- А что, тетушка, - спросила младшая, умеряя звук своего сильного голоса, - как у вас обстоит дело там, наверху?
- Сегодня плохо, очень плохо. Мой старик пошел за братьями милосердия, чтобы перенести бедную женщину в больницу. Видишь ли, Тереза, мы совсем не знаем, что с ней делать, а там все-таки будет хороший уход.
- Бедняжка! Она так несчастна! - сочувственно воскликнула молодая женщина. - Но что же будет с ее малюткой?
- А я уж и не знаю, право. Жалко будет видеть ее сиротой так рано. Ведь мать ее долго не протянет, и ребенок останется совсем один на свете, - тихо ответила старшая.
- Святая Мадонна! Сколько горя вокруг нас! - воскликнула молодая женщина, с нежностью смотря на своего грудного ребенка и крепче прижимая его к себе, как бы этим оберегая его от несчастья.
В это время по плитам тротуара раздался звук мерных шагов. Появились восемь человек, закутанных в длинные черные мантии, с опущенными на лица капюшонами. Только глаза сверкали сквозь отверстия, проделанные в материи. С покрытыми черным сукном носилками на плечах они остановились у дверей дома. Высокий худой старик указал им дорогу.
- Здесь, синьоры, - произнес он почтительно, - я сейчас открою вам комнату, уже темнеет.
Обе женщины перекрестились, шепча молитву. Восемь носильщиков вошли в коридор и по двое поднялись по крутой лестнице.
Прежде чем продолжить рассказ, мы объясним в нескольких словах, что такое "Общество милосердия". Это христианское учреждение, основанное благочестивыми людьми во Флоренции, имеющее целью помогать больным и раненным. Определенное число людей составляет товарищество и дежурит по очереди неделю. Кто нуждается в помощи братьев, может позвонить в находящийся около церкви колокол, особый звук которого раздается по всему городу. Братья милосердия спешат на призыв: они ухаживают за больными, дежурят около них или, если это нужно, переносят их в больницу, не получая за свой труд никакого вознаграждения. Говорят, что среди братьев находилось много знатных особ и что сам великий герцог Тосканский в былые времена приходил на призыв колокола. Но продолжим наш рассказ.
В большой комнате на лавке, на жесткой постели лежит женщина. Временами все ее тело содрогается от судорог, исхудалые руки беспомощно падают на постель, из ее уст временами исходил слабый стон. В комнате тихо, и можно подумать, что больная одна, но, присмотревшись получше, вы увидите в углу, около окна, маленькое скорчившееся человеческое существо. Оно спрятало головку в своих приподнятых коленях, так что видны только густые темные волосы. Это маленькая дочь больной женщины. При каждом стоне матери она вздрагивает, не меняя позы.
Вдруг на лестнице раздались шаги; открылась дверь, и вошли братья милосердия. Они поставили носилки на кирпичный пол и подошли к кровати.
При их входе девочка резким движением подняла голову и вскочила на ноги, едва удержавшись, чтобы не вскрикнуть от ужаса, увидев при неясном свете черные призраки, наполнившие их жилище. Но через мгновение она узнала братьев милосердия, которых часто встречала на улицах, и тотчас успокоилась. Ее большие, расширенные от только что пережитого страха глаза наполнились слезами; она сжала свои маленькие ручки и тихим, грустным голосом прошептала несколько раз: "Мама, мамочка!"
Никто не обратил на нее внимания. Осторожно, без суеты переложили эти странные люди женщину на носилки; их движения так нежны, что больная, по-видимому, и не подозревает, что ее переносят в больницу.
Заботливо уложив больную, закутанную в теплые одеяла, на подушки носилок и накинув еще поверх мрачное покрывало, восемь носильщиков дружно подняли ее и осторожно понесли, избегая всякой тряски. Вот они спустились с лестницы и очутились на улице. Их мерные шаги слышались еще несколько минут, постепенно исчезая среди уличного шума. Девочка долго еще глядела сквозь слезы на кровать, очертания которой становились все расплывчатей в наступающей темноте.
- А где же малютка? Где ты ее оставил? - спросила минуту спустя Роза у своего "старика", какова его называла.
- Магда? Разве она была наверху? Я ее не видел, ох и изверг же я! - воскликнул Цечерини (так звали старика), хлопая себя по лбу. - Я пойду за ней. Нельзя же бедняжку оставить на ночь в комнате совсем одну! - И он быстрыми шагами поднялся опять по лестнице.
- Эй, малютка, где ты? - окликнул он ребенка, споткнувшись о порог комнаты, дверь которой все еще оставалась открытой. Не получив ответа, он приблизился на несколько шагов к постели и увидел наконец Магдалину, стоящую на коленях перед пустой кроватью матери.
- Послушай, девочка, что ты тут одна будешь делать? Пойдем со мной. Роза сварила суп на ужин, а я уверен, что ты голодна.
С этими словами старик ласково взял ребенка за руку.
- Дяденька, - спросила Магдалина глухим голосом, - что они сделали с мамой?
- Кто? Братья? Они, милочка, отнесли ее в больницу; там о ней позаботятся, будут ухаживать за ней, пока она не выздоровеет.
- Она непременно выздоровеет, не правда ли, дяденька? - спросила Магда, доверчиво глядя на загорелое лицо Цечерини. Надежда трепетала в ее маленьком озабоченном сердечке. Как можно было отнять у нее последнюю надежду? На это у старика не хватило мужества.
- Да, да, конечно, у нее будут лучшие врачи города, - поспешил он ответить, отворачивая голову от устремленного на него умоляющего взгляда. - Но пойдем же, малышка, не будем заставлять тетю ждать.
Магдалина встала и послушно пошла за ним. Вскоре она уже сидела на лавке в большой квадратной комнате, служившей и спальней, и кухней. На столе перед ней стояло большое блюдо, наполненное ломтиками хлеба, в которое хозяйка вылила кипящее содержимое из котелка, снятого с огня. Это был кипяток, смешанный с несколькими ложками оливкового масла, приправленный луком, с крупными бобами и другими нарезанными овощами. Несмотря на скромность предложенного ей ужина Магда была от него в восторге. Роза поставила перед ней целую порцию этого, так называемого супа, прибавив к нему большой кусок хлеба. По мере того, как она утоляла свой голод горячим супом, ее глаза начинали блестеть, а щеки - покрываться легкой краской.
- Приятно видеть как она ест, - сказала Роза, смотря на девочку, - должно быть, она сильно проголодалась, бедняжка.
Когда ужин окончился, малышка предложила старухе помочь вымыть посуду, что и сделала довольно ловко. Потом, не зная, за что приняться, пошла к Цечерини в лавку, освещенную керосиновой лампой, висевшей на стене.
Там она начала разглядывать покупателей и считать вазы, наполнявшие магазин; но сон все больше овладевал ею, и она, присев в углу, крепко уснула.
Супруги совсем было забыли о присутствии девочки, но, запирая ставни на ночь, они вдруг увидели ее и долго смотрели на нее сочувствующими глазами.
- Может быть, разбудить ее и отослать домой? - шепотом сказал Цечерини. Роза отрицательно покачала головой:
- Она не может спать одна наверху. Ей будет страшно.
- Но ведь у нас нет для нее места. - Пока оставим ее тут; она так славно спит, не будем ее беспокоить. Завтра решим, что делать. - Хозяин дома заберет в уплату квартиры оставшуюся мебель, - сказал вполголоса Цечерини, задувая лампу в лавке, - это бедное дитя очутится на улице... Нельзя же ее бросить.
Роза проговорила глухим голосом:
- Да, да, уж я вижу, что тебе хочется оставить ее у нас, старина, но ведь мы и так тяжело зарабатываем на хлеб; нечего нам еще более утруждать себя... Сам же ты только что сказал, что у нас негде уложить ее спать. - О, за этим дело не станет! - воскликнул добряк. - Ей можно устроить местечко там, где у нас стоят пустые ящики и мешки с углем; я там завтра все вычищу, сделаю ей маисовый матрац и, уверен, что она у нас будет чувствовать себя как маленькая принцесса. Кроме того, ты увидишь, что ребенок будет нам даже полезен. Она научится прислуживать покупателям и выполнять наши поручения, а где хватает хлеба на двоих, там хватит его и на троих.
- Ну, ладно, на первое время так и решим, - согласилась Роза, - потом, если она будет нас стеснять, найдем куда ее поместить.
Сердце у Розы было не жестокое, в этом мы уже убедились по ласковому приему, оказанному девочке, но деньги она любила все же больше, чем ее муж.
В то время, как обсуждалась судьба Магдалины единственно близкими ей теперь людьми, она сладко спала, даже не подозревая, какой важный вопрос решается. Проснувшись на другой день, она, казалось, не удивилась тому, что находится не дома; но она тотчас же попросилась к матери, а Цечерини не согласился ее туда отвести, говоря, что ее не пустят в больницу и что он сам, как только выпадет свободная минутка, пойдет туда и принесет ей известие о матери.
Грустный это был для Магдалины день. Она видела, как была вывезена убогая мебель, и комната, в которой она жила с матерью, была опустошена и вычищена; ей было позволено взять только ее собственное платье и книгу в черном переплете, которую она часто видела в руках больной матери и из которой та ей иногда читала. Хозяин, человек грубый и жестокий, в своих жадных поисках чего-либо ценного, наткнувшись на этот скромный томик и повертев его в своих почерневших от работы руках, резко спросил Магдалину, которая дрожа стояла перед ним:
- Это что такое?
- О сударь, прошу вас, не берите этой книги, это дедушкина книга. Мама так любила ее! Она будет недовольна, если, вернувшись из больницы, не найдет ее. Оставьте ее мне! Она ведь такая старая.
- Это правда, - проворчал хозяин, видя, что никакой выгоды из этого предмета извлечь нельзя. Он с презрением бросил эту невзрачную книгу Магдалине, которая поспешила спрятать ее в ящик, где берегла плохонькую фотографию своего отца, умершего более года тому назад.
Когда после нескольких часов отсутствия Цечерини вернулся домой, он помедлил с ответом на обращенный к нему вопросительный и тревожный взгляд ребенка. Его честное лицо выражало беспокойство и грусть. Магдалина инстинктивно почувствовала, что случилось что-то недоброе.
- Как мама? Ей лучше?
- Нет, крошка, то есть... да, - решился произнести старик, - теперь ей совсем хорошо; она просила тебя быть умницей и не плакать, если ты ее долго не увидишь.
Магдалина удивленно посмотрела на него. В эту минуту к ним подошла Роза.
- Все кончено? - шепотом спросила она. Цечерини утвердительно кивнул головой.
- Царство ей небесное! - сказала старуха крестясь. Ребенок все понял.
- Мама умерла! Я ее никогда уже больше не увижу! О, мама, мама!
Девочка разразилась судорожными рыданиями, которые долго нельзя было унять, несмотря на все старания Цечерини и его жены. Этот вечер прошел в слезах; ничто не могло избавить девочку от отчаяния, охватившего ее душу. Увы, бедняжка мало знала о Боге. В своем горе она забыла, что у нее был на небе Отец; Отец, сердце которого было наполнено сочувствием и любовью к ней.

Мать Магдалины

Мать Магдалины была швейцарка, родом из Вадленского кантона. Она была дочерью бедного, но почтенного человека, некогда служившего у Наполеона 1. Удалившись в свою родную деревню после политических потрясений, постигших Францию, он уже не мог заниматься сельскими работами, от которых отвык, и был очень доволен, получив место сельского почтальона. Он женился; у него была дочь, составлявшая счастье скромной семьи в течение многих лет. Жан Ноде, так звали дедушку Магдалины, был человек прямой и благочестивый; не проходило дня, чтобы он не брался за Библию, из которой каждый день читал по одной главе, после чего громко молился.
К несчастью, он не умел смягчать суровость своих правил. Строгий к самому себе, он был строг и к другим. Его жена, существо робкое и покорное, впрочем, нежно любившая своего мужа, вполне подчинялась его руководству. Но с дочерью его Катериной все было по-другому; она унаследовала от Жана его твердость характера, доходившую до упорства. Молодая, живая и очень хорошенькая, она хотела веселиться, и когда Ноде воспротивился тому, что она посещает деревенские праздничные сборища, она, возмутившись, отказалась подчиниться воле отца. Последствием этого были тяжелые семейные сцены; мир и спокойствие исчезли из дома. Ветренность дочери возмущала и огорчала Жана, но вместо того чтобы постараться вернуть ее мягкостью и любовью, он становился к ней все строже и холоднее; она же все более и более ожесточалась.
В это время вблизи их деревни началось строительство железной дороги. Итальянские рабочие наводнили станцию. Они посещали танцевальные вечера и ухаживали за молодыми девушками. Внимание одного из них и обратила на себя Катерина; он ей тоже понравился, и через некоторое время они стали женихом и невестой. Правда, неопытная девушка дала слово, не спросив согласия родителей. Какой это был для них удар! Жан сделал все возможное, чтобы отговорить дочь от брака с незнакомым человеком, воспитанным в другой религии; все было напрасно: Катерина заупрямилась в своем решении. Тогда раздраженный отец предоставил ей самой распоряжаться своей судьбой, отказав ей в своем благословении.
Вскоре Катерина уехала с мужем, увозя в сердце тяжесть справедливого гнева отца. С тех пор всякие отношения между ними прекратились. Более не было слышно у домашнего очага разговоров о непокорной дочери.
Через несколько месяцев умерла с горя мать. Жан остался один. Переживания убелили его голову сединой и согнули высокий стан, но его крепкое телосложение не сокрушилось под тяжестью жизни. Взгляд был по-прежнему обращен "к горам, откуда приходит помощь наша". Он продолжал изо дня в день исполнять свои обязанности. Большая белая собака, как тень, следовала за ним. Что касается Катерины, то она переходила с места на место за своим мужем, шедшим туда, где для него оказывалась работа. Пьеро обращался с ней хорошо; он был дельный работник, трезвый и умеренный, как большая часть итальянцев. Он довольствовался малым и аккуратно отдавал свой заработок жене. Рождение маленькой Магдалины было верхом их супружеского счастья. Наконец они поселились во Флоренции, где Пьеро получил выгодное место, а Катерина стала привратницей в большом доме.
Так прошло несколько счастливых лет. Они могли понемногу откладывать сбережения. Но однажды Пьеро принесли домой мертвого, убитого упавшим камнем, предназначенным для углового обрамления подъезда. Этот камень, поднятый на блоке, оборвал веревку своей тяжестью и раздавил несчастного рабочего. Катерина от неожиданного горя чуть не сошла с ума. Трудно ей было прийти в себя от постигшего ее несчастья. Она была настолько поглощена своей скорбью, что стала небрежной в работе. Хозяева ее уволили. Тогда она сняла комнату над лавкой Цечерини, с которым она познакомилась, когда тот приходил убирать комнаты в старом дворце, где она служила привратницей.
Бедная женщина! Она забыла своего Бога, пренебрегла Им! Настал час испытания... Откуда ждать спасения, у кого искать утешения? Положение ее ухудшалось: болезнь изнуряла ее; не было ни сил, ни энергии работать. Денежные i сбережения быстро таяли; она чувствовала приближение смерти. Что же будет с ребенком? Куда обратиться ей самой?
В это тяжелое время в отчаянии души, потерявшей все на земле, ее измученное сердце обратилось к Господу. Все ее прошлое воскресло в памяти. Она только теперь осознала весь эгоизм и всю свою жестокость по отношению к родителям, поняла свою неблагодарность Богу.
Ища прощения и мира, она начала читать старую книгу, подарок отца, которым она столько лет пренебрегала. Каждый день видела Магдалина, как ее мать открывала небольшую черную книгу, потом закрывала своими исхудалыми руками лицо и плакала. Ребенок удивлялся и иногда спрашивал мать о причине ее слез, но Катерина избегала расспросов, считая девочку слишком маленькой, чтобы все ей рассказать.
Наконец ее молитвы были услышаны. Господь Иисус даровал ей сознание прощения, испрошенного со слезами смирения. Радость и благодарность переполнили ее душу, но в то же время она поняла, что не выполнила своих святых материнских обязанностей - не посвятила свою дочь в познание евангельских истин. Катерина не заблуждалась: она знала, что вскоре Магдалина останется совсем одна среди чужих людей, и эта мысль глубоко угнетала ее. "Отчего я раньше не научила ее любить своего Спасителя? - говорила она себе с укором. - То, чему я теперь научу ее, быстро изгладится из ее памяти. Бедное дитя! Что с ней будет?" - эта мысль постоянно терзала больную.
Вдруг на нее нашло как бы вдохновение. Дрожащей рукой она написала письмо, запечатала и послала с Магдалиной на почту.
Когда девочка вернулась домой, она была поражена слабостью матери, с трудом справившейся с изнурительным приступом лихорадки; однако у нее хватило сил притянуть к себе дочь.
- Магда, я никогда тебе не говорила, что у тебя есть добрый дедушка, живущий далеко отсюда, в прекрасной стране Швейцарии. Это ему я написала письмо; если он еще жив, на что я очень надеюсь, то он, наверное, приедет к нам и будет заботиться о тебе.
- Он возьмет нас к себе? - спросила малютка, широко раскрывая глаза при одной мысли о таком будущем.
Катерина отвернула свое лицо, и горькая слеза скатилась по щеке. Чего бы она не отдала за возможность вернуться в маленький домик на краю деревни, близ сосен, живительный запах которых она, казалось, чувствовала до сих пор.
- Да, дитя мое, мы поедем с ним или, вернее, ты поедешь, - прибавила Катерина тихо, лаская склонившуюся к ней кудрявую головку. - Ты будешь добрая, послушная внучка. Дедушка многому тебя научит, чему я тебя должна была научить. Ты хочешь учиться, не правда ли? И ты во всем будешь его слушаться.
- Да, мамочка, - отвечала Магдалина. Сердечко ее сжалось, но она сама не знала, почему. Вдруг ее взгляд упал на черную книгу, которую мать держала в сложенных руках. - Мама, - сказала она с нетерпением, - зачем ты все читаешь эту книгу? После этого ты всегда печальная; дай я заберу ее у тебя.
- Нет, нет, Магда, совсем наоборот; эта книга - единственное мое сокровище, все мое утешение. Она говорит о любви Бога ко мне, о Его прощении! Магда, если я слягу окончательно, если Господу будет угодно взять меня к Себе, обещай мне беречь эту книгу. Спрячь ее хорошенько, чтобы никто ее у тебя не увидел и не мог забрать до приезда дедушки. Он научит тебя читать эту книгу, - прибавила она вздыхая, - а ты, изучая ее, будешь знать, что это Евангелие было моим единственным счастьем в моем одиночестве.
Растроганная Магдалина обняла свою мать, так и не поняв толком, в чем дело. Она немного говорила по-французски, но читала плохо; родной язык ее был итальянский.
С этого дня силы покидали мать все быстрее; этот разговор был последней более или менее последовательной беседой с дочерью. Скоро настал день, когда, как мы видели, братья милосердия увезли ее в больницу, из которой ей не суждено было вернуться.

Дедушка

Однажды в ясный, холодный январский день еще бодрый старик один сидел в маленьком домике недалеко от деревни Воклюз. На столе возле него лежала большая книга, между страницами которой были бережно положены очки - знак того, что он только что кончил читать. Он наклонился, чтобы подбросить новую охапку ельника в наполовину погасший очаг; слабый огонь тотчас ожил, послышался веселый треск. Старик выпрямился во весь рост; он встал, чтобы посмотреть в окно.
- Сегодня ночью будет сильный мороз, - произнес он вполголоса, - снег так и скрипит под ногами; беда тем, у кого нет крова. Я рад, что отказался в эту зиму от должности почтальона. Что ты на это скажешь, Сира? - прибавил он, потрепав голову большого белого пуделя, который предано смотрел на своего хозяина, не упуская из виду ни одного его движения.
Вдруг решетчатая калитка садика заскрипела на своих петлях, и послышались громкие торопливые шаги. Собака залаяла и бросилась к кухонной двери.
- Кто это может так поздно ко мне прийти? - пробормотал старик.
- Эй! Жан Ноде, успокойте вашу собаку и откройте дверь, это я, почтальон Петр.
Жан Ноде - а это был он - поспешил выполнить просьбу своего преемника, заменившего его, когда старость и усталость вынудили старца уйти на покой. Молодой человек вошел, отряхивая свои башмаки от снега. Он впустил струю морозного воздуха, заставившую старика вздрогнуть от холода
- Что заставило вас посетить меня? - спросил Жан пришедшего.
- Новость, батюшка, новость. Для вас письмо, да еще издалека!
- Письмо? От кого? Я ниоткуда ничего не жду...
- Это уже ваше дело. Всего доброго, прощайте. У меня много дел, разговаривать некогда!
И прежде чем Ноде успел открыть рот, чтобы предложить ему чашечку горячего кофе (вина у него не водилось), почтальон исчез.
Оставшись один, он зажег лампу, сел к столу и надел очки; потом взял в руки письмо и, прежде чем разорвать конверт, тщательно рассмотрел его со всех сторон. Наконец он распечатал письмо, прочитал... Его суровое лицо мало-помалу смягчилось, сильные, почерневшие от работы руки затрепетали от волнения; дочитав письмо до конца, он тихо сложил его и вложил в Библию. Затем встал и дрожащим голосом произнес: "Благодарю Тебя, Господи! Ты внял моим молитвам, Ты нашел заблудшую овцу. Да будет прославлено имя Твое, Отец мой небесный!"
Вот содержание прочитанного им письма:
" Отец, позволишь ли ты мне тебя еще так называть? Отец, простишь ли ты меня? Сможешь ли ты забыть мою непокорность и неблагодарность к тебе и моей матери ? Господь нашел меня. Он взял у меня моего мужа, доброго и верного Пьеро; Он разбил мое сердце, отняв у меня моего идола; Он поверг меня на одр болезни, и все мои грехи грозно обступили меня; тогда я почувствовала, что пропала. Я стала просить о спасении, и Бог услышал меня. Он пришел ко мне и сжалился надо мной. Он дал мне мир. Отец, не возвратишь ли и ты любовь своей кающейся дочери? Я так хочу тебя видеть! Я чувствую, что очень больна; уже не долго остается мне жить. Я умираю с тоской в сердце, оставляя мою дочь, маленькую Магдалину, одну среди иностранцев без средств к существованию, а главное, не знающей ничего, что ей следовало бы знать. Увы! Плохая дочь была и плохой матерью! О, приди к нам, отец! Я была бы так счастлива получить от тебя поцелуй в знак примирения и отдать в твои руки моего ребенка. Ты научишь ее любить Бога, и тебя она тоже будет любить. Она не будет неблагодарной, так как она не похожа на меня! Она будет предана тебе всей душой, будет верной опорой твоей старости. Я не могу больше писать. Прощай, отец, да внушит тебе Сам Господь, что ответить мне. Катерина".
Дав волю порыву своей благодарности Богу, старик накинул на плечи плащ из грубого сукна, надвинул на уши свою войлочную шляпу, потушил лампу, взял палку и вышел в сопровождении своего пуделя, хотя и удивившегося этой ночной прогулке, но, тем не менее, прыгавшего от радости.
Через несколько минут Жан достиг главной улицы деревни, потом повернул налево и остановился около церкви, перед домом с зелеными ставнями, жилищем всеми чтимого местного пастора. На звонок тотчас же явилась служанка. Увидев его, она удивленно воскликнула:
- Ах, это вы, дядюшка Ноде?! Так поздно? Вы можете простудиться, если будете выходить в такой холод!
- Я не такой неженка, моя милая. Пастор дома? Да, он был дома, и через две минуты старик вошел в просто обставленную комнату, где служитель Божий, сидя у огня, обдумывал свою будущую проповедь.
- Что случилось, мой милый Ноде? - дружески спросил Берне.
- Читайте, сударь, - сказал Жан и, вынув из кармана уже известное нам письмо, подал его пастору.
Тот молча прочел его. Выражение живого участия и жалости отразилось на его симпатичном лице. - Вот, Ноде, - сказал он наконец, тщательно сложив письмо, - вот чудно услышанная молитва. Ваше терпение и вера вознаграждены сполна.
- Ах, господин пастор, я получил несравненно больше, чем на самом деле заслужил, потому что я часто говорил себе, что, может, строгостью своей я сам способствовал удалению от себя моей бедной дочери. Я глубоко тронут и благодарен Господу, сударь, уверяю вас, но я несказанно страдаю за нее.
- Что же вы думаете делать?
- Я хочу немедленно отправиться к ней. Пастор удивленно посмотрел на старика. - Отправиться к ней? Вы? В ваши лета и по такой погоде? Но это же просто безумие! Жан покачал головой.
- Безумие или нет, но я отправлюсь. Не могу же я оставить без ответа этот отчаянный призыв... И к тому же там есть ребенок. Не могу же я ее бросить среди иноверцев! Подумайте об этом, господин пастор!
- Но вы могли бы написать Катерине. Я же со своей стороны готов сделать все возможное, чтобы тамошние протестантские братья позаботились о вашей внучке, пока удастся привезти ее сюда.
Жан подумал немного.
- Нет, сударь, - сказал он после минутного молчания, - мне необходимо поехать туда самому, потому что я еще надеюсь найти мою дочь в живых и хотел бы дать ей свое благословение, о котором она просит. Далеко ли отсюда Флоренция?
Бедняга и не подозревал об огромном расстоянии, отделявшем его от двух обретенных им сокровищ. Он рассчитывал пуститься в путь пешком, с палкой в руках и в сопровождении своего верного Сиры.
Берне достал карту, и Жан, приложив к глазам очки, внимательно следил за пальцем пастора. Последний указал ему, куда следовало ехать, убеждая его в невозможности такого предприятия. При первом же упоминании о железной дороге старик объявил, что он привык далеко ходить пешком и часами оставаться на воздухе.
- Да, кроме того, сударь, - прибавил он, - у меня и нет столько денег, чтобы заплатить за билет. Пришлось бы потратить много средств, путешествуя по-барски. Идя же пешком, я мог бы, повесив через плечо свою скрипку и останавливаясь для игры перед домами в селениях, по которым придется проходить, тут и там заработать несколько грошей. Многие люди, сударь, переходят так с места на вместо.
- Да, но вы отвыкли уже от продолжительной ходьбы, мой добрый Жан, и, кроме того, вы гораздо скорее достигнете цели вашего путешествия, если воспользуетесь более удобным средством сообщения нашего времени.
Жан покачал головой.
- Мы, старики, - сказал он, - не любим новшеств. Благодарю вас за добрые советы, господин пастор, но я предпочитаю остановиться на моем первоначальном плане; а что будет дальше, то усмотрит Господь.
Видя, что дальше убеждать своего прихожанина ни к чему не приведет, Берне уговорил его, по крайней мере, переправиться в дилижансе через Альпы, а потом переехать морем из Генуи в Ливорно, что значительно сократило бы путешествие.
- Жан, - сказал он старику, заворачивая в бумагу несколько пятифранковых монет, - примите это из дружбы ко мне, чтобы я мог успокоиться, так как я знаю: у вас не может быть больших сбережений.
- Нет, сударь, благодарю вас, - сказал Ноде, отстраняя это великодушное приношение, - я уверен, что ни в чем не буду нуждаться. Господь знает все мои нужды, и я никогда еще ни от кого не принимал помощи, кроме как от Него.
- В таком случае, мой добрый друг, не откажите принять этот маленький подарок. Я прошу принять эти деньги как от Него. Он - мой Господин, и в эту минуту Он повелевает мне передать вам их, - мягко, но авторитетно продолжал Берне, вкладывая при этом пакетик в руки старика. В глазах Жана заблестели слезы. - Приходится подчиниться, господин пастор. Если это Божье дело, я принимаю этот дар и буду просить Господа воздать вам за вашу доброту ко мне. Прощайте, и если мы больше не увидимся с вами в этой жизни, - прибавил Ноде дрожащим голосом, - встретимся на небе.
Оба были растроганы. Молча пожали они друг другу руки. Верне дал Жану еще несколько наставлений, и они расстались.
На другое утро, на рассвете, Жан Ноде, тепло одетый, перебросив через плечо скрипку и дорожную сумку, решительными шагами спускался с горы по покрытой снегом дороге, ведущей на равнину, по которой он должен был достигнуть Генуи. Сира, опустив голову, важно бежал за ним, обдумывая, по всей вероятности, всю странность поведения своего хозяина.
- Как странно, - говорила одна из соседских кумушек несколько часов спустя, наполняя свой кувшин родниковой водой, - хижина старого Ноде заперта. Куда бы он мог уйти?
На это ей никто ничего не мог ответить. Через несколько дней разговоры прекратились, и болтливые кумушки у источника тоже перестали интересоваться судьбой маленького молчаливого домика.

Скрипач

Прошло порядочно времени. В одно прекрасное весеннее утро Магдалина сидела на пороге лавки. Ей было поручено принимать посетителей, так как Цечерини, как уже неоднократно случалось, отлучился из дома, а старая Роза готовила скромный обед.
Опершись на руку, девочка следила рассеянным взглядом за проходившими по тротуару людьми и за многочисленными груженными товаром телегами, хозяева которых, заплатив пошлину у ворот св. Фредиано, со звонким звяканьем бубенчиков и щелканьем кнутов ехали на рынок. Немного дальше играли грязные, оборванные дети.
Ко всей этой суматохе Магдалина оставалась безучастной. Незаметно для нее самой по ее несколько побледневшим щекам текли две крупные слезинки. Она думала о своей матери, любви которой ей все больше недоставало. Несмотря на всю доброту, оказываемую ей Цечерини и его женой, Магда чувствовала себя одинокой. Сиротка знала, что ее держат из милости, и это угнетало ее. "О, если бы приехал дедушка, - думала она, - он взял бы меня с собой, и я не была бы так одинока".
В это время послышались отдаленные звуки скрипки. Магда подняла голову и стала прислушиваться, так как она страстно любила музыку. Музыканта не было еще видно, но мелодия становилась все яснее, и скоро Магдалина увидела в конце улицы высокого, почтенного на вид старика в пыльном платье, окруженного со всех сторон детьми. Похоже, он долгое время был в дороге. Пудель, бежавший возле него, держал в зубах чашечку, в которую иногда падали тяжеловесные монеты.
Не переставая играть, незнакомец внимательно, с озабоченным видом поглядывал по сторонам. Магдалина подошла к толпе детей, слушавшей его.
Когда пьеса была окончена, незнакомец, поглядев на оживленные лица детей и повесив на плечо скрипку, спросил после некоторого колебания:
- Понимает ли кто из вас, дети, по-французски? Услыхав слова, произнесенные на чужом языке, дети засмеялись, подталкивая друг друга локтями. Только одна Магдалина, понявшая вопрос старика, осталась серьезной. Сердце ее внезапно забилось. Собравшись с духом, робко, с итальянским акцентом она ответила старику по-французски:
- Я знаю немного французский язык; если я смогу вам помочь, то буду очень рада.
- Слава Богу! - воскликнул музыкант с засиявшим от радости лицом. - Теперь я узнаю все, что мне надо. Скажи, милая девочка, где здесь улица св. Фредиано?
- Это и есть она, - ответила Магдалина.
Старик не мог удержать жест удивления.
- Не знаешь ли ты, - продолжал он, - человека по имени Цец... нет, Цечерини? Он торговец глиняными изделиями.
- Вон там он живет, - и Магдалина протянула руку по направлению лавки. - Я живу у него, - прибавила она, вопросительно глядя на старика.
- Ты живешь у него? Ну, тогда ты можешь мне сказать, живет ли еще в этом доме женщина по имени Катерина?
При этом вопросе девочка залилась слезами.
- Мама, мамочка! - прерывающимся от рыданий голосом повторяла она. - Это дедушка, это он!
- Что ты сказала, дитя?.. Так ты, должно быть, Магдалина? Девочка, улыбаясь сквозь слезы, утвердительно кивнула головой.
Жан Ноде - а это, как читатель, наверное, уже догадался, был он - чтобы избавиться от любопытных, начинавших собираться вокруг них, отвел девочку к лавке и, взяв ее за руки, крепко прижал к своему сердцу к великому изумлению Розы, вошедшей в эту минуту из комнаты в лавку.
Две крупные слезинки упали на голову девочки, когда она сказала своему дедушке, что Катерина умерла.
- Итак, я уже не увижу ее больше на земле, - грустно проговорил Жан. - Надеюсь, она получила мое письмо!
- Письмо? Нет, мама ничего не получала, - сказала Магдалина.
- Бедная дочь! Какое несчастье! Однако я сдал его на почту в день моего отъезда. Видно, Господу не было угодно доставить ей это утешение перед смертью. Его пути- не наши пути!
В это время вернулся Цечерини. Ему уже сообщили новость. Магда, гордая своим дедушкой, переходила от одного к другому или, остановившись перед дедушкой, пристально всматривалась в него, переводя, как умела, удивленным мужу и жене его рассказы о путешествии и слова благодарности за заботу о Магде.
Между тем стало уже темно, и Ноде захотелось расправить свои усталые от долгой ходьбы ноги. Когда он съел свой суп, ему приготовили скромное ложе на лавке в углу комнаты, и он с кряхтением растянулся на ней. Сира лег у его ног.
На другой день, не подумав, что дедушка еще не отдохнул с дороги, горя нетерпением показать ему свою милую Флоренцию, Магда настояла на том, чтобы провести его по городу. Желая сделать ей приятное, он согласился и позволил вести себя с улицы на улицу, с площади на площадь.
Но он не был в таком восторге, как хотелось бы этого девочке. Большие дворцы гвельфов и гибеллинов (политические направления в Италии 12-15 вв. Гвельфы поддерживали Римского Папу, а гибеллины - императора) со своими мрачными фасадами из громадных тесанных камней и высокими воротами угнетали старика и внушали ему своего рода страх. Но вид нарядного Компаниго-де-Жиото все же заслужил с его стороны возглас удивления к большой радости Магдалины, с живостью истинной итальянки прыгавшей вокруг него.
- Это же великолепно, не правда ли, дедушка?
- Да, да, недурно; а скажи-ка мне, что означает эта пестрая высокая башня?
-Это колокольня.
- Как колокольня? Она же стоит совершенно отдельно...
- О, нет, вот и собор рядом. Хотите, войдем в него?
Войдя под величественные своды собора, Жан, охваченный религиозным трепетом, снял шляпу, но когда он заметил, что, входя в церковь, Магдалина опустила кончики пальцев в святую воду, возвышенность души сменилась недовольством.
- Как? - воскликнул он. - Уж не католичка ли ты?
- Я не знаю, - ответила она, немного испуганная строгим выражением лица старика, - так всегда здесь делается.
- Идем скорее прочь, - сказал Жан, подталкивая девочку в плечо, - я вижу, что для тебя, бедняжка, чем скорее мы отсюда уйдем, тем лучше; ты и так уже наполовину сделалась итальянкой.
Опечаленная этим резким выпадом дедушки, Магдалина грустно последовала за ним из собора.
С тех пор старик уже не соглашался входить ни в одну из церквей, как бы они ни были замечательны по архитектуре и какими бы ни были их художественные ценности.
Жана Ноде совсем не интересовало все это. Его постоянной заботой, величайшим желанием его сердца было скорейшее возвращение на родину, к привычному укладу жизни, к правильному христианскому воспитанию ребенка, который быстро завоевал его сердце и нравственное развитие которого он желал ускорить, освободив девочку от противоположных его взглядам влияний, которым она подверглась, живя во Флоренции. Однако старик понимал, что он должен хорошо отдохнуть, прежде чем они пустятся в обратный путь. Поэтому он с благодарностью принял гостеприимство стариков, приютивших его внучку и отказавшихся от всякого вознаграждения за их заботу о Магдалине и которые также были необыкновенно внимательны и к нему.
Жану очень хотелось посетить могилу своей дочери, но, увы, ее тело было положено в общую могилу, предназначенную для бедных. Ни плита, ни крест не указывали, где покоилась мать Магдалины. Это было большим разочарованием для старика, привыкшего к скромным могилам своего деревенского кладбища, где каждому, даже самому бедному жителю, после смерти отводилось отдельное место.
Через неделю Жан объявил Магде, чтобы она готовилась к отъезду. Эта перспектива ничуть ее не пугала - дети любят разнообразие и перемены. К тому же она не имела ни малейшего представления о расстоянии, которое им придется преодолеть. Да и о том, что, по всей вероятности, с Флоренцией она прощалась навсегда, Магда не задумывалась.
Восхищенная рассказами дедушки, она видела в своем воображении луга, цветы, прекрасные тенистые леса, просторы полей и хорошенький домик "для дедушки и для меня", как она с наивной гордостью рассказывала Розе. Она чувствовала к деду живую сердечную привязанность, смешанную с почтением. Она была счастлива находиться под его покровительством.
Она узнала, что он беден, что путешествие будет долгим, но это ее мало беспокоило: детям вообще не ведомы страхи и заботы завтрашнего дня.
В ее душе рождалось новое чувство: каждый вечер дедушка брал черную книгу, открывал ее у себя на коленях и, водя пальцем по строкам текста, читал ей. Девочка внимательно слушала весть о мире в Боге, о котором так мало успела ей поведать ее больная мать.
- Дедушка, - спросила она накануне отъезда, - теперь Бог нас видит, а знает ли Он, что мы завтра уезжаем?
- Разумеется. Бог вездесущ. Он знает все, что касается нас.
- Значит, Он пойдет с нами?
- Конечно, дитя мое, и Он же сохранит нас от всякого зла.
- Ах, как я рада, что знаю это, - сказала Магдалина со вздохом облегчения. - Роза мне сказала, что Швейцария очень далеко и что до нее трудно дойти.
- Успокойся, моя девочка, - ответил дед, теребя курчавые волосы ребенка, все еще не поддающиеся гребню, - не все, правда, дается легко, но Господь усмотрит все, как Он уже усмотрел, приведя меня к тебе. Если вы с Розой еще будете об этом говорить, то скажи ей, что все, что хранит Бог, сохранено хорошо.
Смущенное сердце Магдалины наполнилось спокойным доверием, которое не обмануло ее, так как уже на следующий день им пришла неожиданная помощь: друг Цечерини, ехавший в Ливорно с пустым кабриолетом, великодушно предложил взять их с собой.
Магдалина была очень взволнована, прощаясь со своими старыми покровителями и с домом, где она жила с матерью. Цечерини было также очень грустно прощаться с ней.
- И все-таки, - проговорил он, смахивая пальцем слезу и глядя вслед исчезающему в облаке пыли кабриолету, - я с удовольствием оставил бы ее у себя.
- Да, - ответила Роза, - и я тоже, если бы она не была дочерью Катерины. Покойная не любила видеть ее у нас; ей все казалось, что этим мы отнимаем у нее что-то родное. Она мне как-то это сказала, и у нас были бы неприятности, если б Магда осталась у нас.
- Пожалуй, - согласился Цечерини, возвращаясь к работе.
Кабриолет удалялся все дальше и дальше. Последние склоны грациозных холмов, окружавших Флоренцию, уже исчезли за горизонтом. Собор и Кампанила в сумерках вечера тоже скрылись из вида. Магдалина вдруг почувствовала, что сердце ее тоскливо сжалось. Ее взгляд все еще искал веселый и чудный город, где прошли ее первые счастливые годы, и где она оставляла могилы своих родителей... Ей казалось, что часть ее самой осталась здесь, и в порыве сильного горя она бросилась в объятия деда:
- Дедушка, вернемся ли мы еще когда-нибудь сюда? Дедушка, скажи, вернемся ли?
Еще долго из груди Магды вырывались рыдания к большому страданию Жана, тщетно старавшегося ее успокоить. Он не мог обещать ей вернуться в город цветов.

Господь усмотрит

Вот и начало апреля. По бледно-голубому небу плывут легкие облака, гонимые наполненным ароматом цветущих деревьев ветром. Розовые и белые цветы придают этому краю праздничный вид в честь встречи земли с весною. В молодой листве деревьев и на ветках, еще покрытых почками, радостно щебечут птицы, а высоко вверху, утопая в синеве неба, возносит хвалебный гимн своему Творцу жаворонок.
От Ахена в Аннеси до Савои дорога вьется среди чудных, прекрасно обработанных полей. Здесь еще встречается богатая итальянская растительность: виноградники сменяют тутовые деревья; на душистые луга отбрасывает свою тень каштан, а кипарис меланхолично склоняет свою голову навстречу легкому дуновению весеннего ветерка.
Полдень. Двое пешеходов с собакой медленно бредут по дороге. Они изнурены зноем, палящие лучи солнца отвесно падают на их головы.
- Дедушка, - слышится слабый голосок, - скоро ли мы дойдем до какой-нибудь деревни?
- Не знаю, дитя мое, но ты крепись. Вот под этими каштанами, в их тени, мы и отдохнем. Хоть листья у них еще не совсем распустились, но они нас все-таки укроют от этих палящих лучей.
И старик обнял внучку, чтобы поддержать и ободрить ее. Собака, высунув язык и понурив голову, следовала за ними, учащенно дыша.
Это были наши трое друзей. Но они изменились с тех пор, как покинули Флоренцию, где мы их последний раз видели. Магдалина похудела, в ее взгляде можно прочитать выражение усталости и тревоги. Жан Ноде как-то весь ссутулился. Он уже не так гордо выпрямлялся, его шаги не отличались прежней твердостью. Увы! Он был болен еще в Генуе, где оставил свои последние силы, и теперь он еле передвигал ноги, желая лишь одного: довести девочку до Швейцарии и отдать ее доброму Берне. Дойдет ли он до родины? В каждом городе, в каждой деревне останавливаются они для отдыха. Перед каждым домом старик играет на скрипке, Магдалина поет одну из песен, слышанных ею во Флоренции, а Сира, гордившийся значительностью своей роли, важно обходит публику с тарелочкой, на которую многие сострадательные души кладут свою лепту. Так и живут они, отказывая себе во всем, без чего можно обойтись.
Бедная маленькая Магда! Ее только что родившаяся вера уже подвергнута тяжким испытаниям, но дедушка поддерживает в ней бодрость духа каждый раз, когда она ослабевает.
- Не бойся, малютка, - часто говорил он ей, - пути Божьи - не наши пути. Бог проводит нас иногда через трудности, но будь уверена, что все, что ни случается с нами, это к лучшему, и Он никогда не оставит нас.
- Вы в этом уверены, дедушка? - спрашивает она и успокаивается.
В этот день они пустились в путь рано утром, потому что по мере того, как они приближались к родине Жана, ему не сиделось на месте; его охватывало нетерпение. К тому же, старик чувствовал себя все хуже, но не говорил об этом Магде, боясь испугать ее.
"О, если б я мог поскорее очутиться вместе с девочкой в моем тихом домике, - думал он, - тогда и болезнь была бы не страшна; я мог бы спокойно умереть, у нее нашлись бы там и друзья, и покровители".
Под каштанами оказалось действительно прохладней. Там наши друзья сели, и Магдалина вынула из своего узелка хлеб, колбасу и полбутылки воды. Окончив свой скромный завтрак, добросовестно разделенный с Сиром, Магдалина сказала:
- Дедушка, мы с вами сегодня еще не читали.
- Так возьми Библию, моя девочка, и прочти мне несколько стихов.
Магда, гордая своими успехами, открыла святую книгу. Ее глаза упали на чудные стихи Евангелия от Иоанна:
"Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога и в Меня веруйте. В доме Отца Моего обителей много; а если бы не так, Я сказал бы вам: "Я иду приго- товить место вам". И когда пойду и приготовлю вам место, приду опять и возьму вас к Себе, чтоб и вы были, где Я" (Иоан. 14, 1-3).
Тут Магдалина остановилась.
- Дедушка, это какие обители нам приготовит Иисус?
- Этого я тоже точно не знаю, но уверен, что они прекрасны.
- Будет ли и для нас с папой и мамой такая обитель?
- Конечно, ведь Иисус обещал это. - Я бы уже хотела быть там, - вздохнула девочка, вглядываясь в синеву столь желанного неба.
Старик положил свою руку на головку внучки.
- Почему ты так сильно желаешь этого?
- Я так устала, дедушка! А там, мне кажется, будет так хорошо!
- Ты забыла, Магдалина, что для того, чтобы взойти на небо, надо выполнить одно непременное условие.
- Какое, дедушка?
- Любить Господа нашего Иисуса Христа более всего на свете. Когда ты достигнешь этого и время придет. Он Сам придет за тобой и приведет тебя в светлые обители, где мы будем тебя ждать.
- Но, дедушка, зачем же вы говорите "мы"?
Ведь вы не уйдете туда без меня? О, что будет со мной, если я останусь одна! - И плача она прижалась к Жану. Дедушка обнял ее, но его лицо оставалось серьезным.
- Я не знаю, Магда, какова воля Божья относительно меня. Конечно, я желаю, моя милая, чтоб Господь оставил меня еще на земле, но если я должен буду покинуть тебя, тебе нечего бояться, потому что Бог есть Отец сирот. Он Царь царей и Господь всемогущий, тогда как я - всего лишь слабый, ограниченный человек. Я много думал об этом в последние дни и решил, что бы ни случилось, не беспокоиться о тебе, Магда, потому что так или иначе Господь усмотрит для тебя все лучше, чем я бы это сделал.
Говоря это, старик нежно вытирал слезы, катившиеся по щекам девочки.
"Господь усмотрит!" - это было любимое выражение Жана Ноде. Сколько раз уже слышала Магдалина его из уст почтенного старца, и всегда оно успокаивало ее и подкрепляло; дедушка внушал ей безграничное доверие.
- А теперь, малютка, дай мне немного заснуть; я чувствую себя сегодня особенно усталым. Прежде чем мы пойдем дальше, мне необходимо отдохнуть.
И он, положив себе под голову тощий узелок с их скудными пожитками, которые Магдалина носила с собой, растянулся на траве и прикрыл лицо своей широкополой шляпой. Видя, что дедушка уснул, девочка дочитала начатую главу до конца и долго сидела еще неподвижно, устремив в пространство мечтательный взгляд. Сира сидел возле нее и ловил мух, неосторожно пролетавших слишком близко от его носа. Только шелест листьев нарушал царившую вокруг них тишину.
Вдруг старик пошевелился; из его груди вырвалось тяжелое хрипение. Магдалине показалось, что он ее позвал. Она бросилась к нему и увидела, что руки его судорожно сжимались. Она быстро сняла с его лица шляпу. Глаза старика были открыты. Выражение душевной тревоги омрачило его обычно ясные черты лица. Напрасно он старался заговорить, его рот только судорожно кривился во все стороны.
- Дедушка, что с тобой? Ты болен? - вскричала Магдалина. - Что у тебя болит?
Но, увы, ничего от него она так и не смогла добиться. Сира разделял ужас девочки по-своему; он лизал руки своего хозяина, его преданный взгляд также выражал страх.
- Что же делать? Что делать? - повторяла Магдалина, охваченная сильным беспокойством. - К кому бежать за помощью? У кого просить ее?
Она совсем уж потеряла, было, самообладание, как вдруг услышала приближающийся издали шум. Вскоре на пыльной дороге, нескончаемо тянувшейся перед ней, она увидела несколько медленно приближающихся больших фургонов, запряженных тощими клячами.
Магдалина пристально всматривалась вдаль, чтобы получше рассмотреть приближающееся к ней шествие. Получит ли она от них помощь? По мере приближения фургонов ее маленькое сердечко билось все сильнее и сильнее.
То были странные повозки, такие используют странствующие акробаты и скоморохи. Их было три. Первые две, без сомнения, служили походными жилищами, судя по их маленьким окнам, украшенным красными и синими занавесками, по печным трубам и по навесу, поддерживаемому рядом деревянных опор, соединенных перилами, на которые облокачивалось несколько безразлично смотревших куда-то вдаль детей.
Возле первой повозки шел высокий худощавый человек, одетый в куртку и брюки неопределенного цвета. Его талия была перетянута широким кушачком, бывшим когда-то красного цвета и носившим на себе остатки позолоты. В руке он держал кнут, которым, беззаботно посвистывая, он время от времени подгонял свою запаленную, еле переставлявшую ноги клячу.
Под навесом второго фургона сидели две женщины: одна молодая, другая зрелого возраста, очень некрасивая, с суровыми чертами лица. Последняя чинила жалкие наряды, присматривая одновременно за ребенком, вертевшимся у ее ног. Первая, сложив на груди руки, рассеянно смотрела по сторонам. Несколько подростков окружали повозку; у всех были более или менее оригинальные костюмы.
Магдалина с волнением смотрела на них. Она все еще думала: следует ли ей решиться с ними заговорить? Как Сира вдруг с лаем бросился на первый фургон.
Вожатый, подняв голову, увидел стоящую на краю дороги девочку.
Он остановился.
- Эй ты, девочка! Что ты тут делаешь совсем одна? - произнес он по- французски с сильным акцентом.
- Ах, сударь, помогите! Дедушка болен... Я не знаю, что с ним. - И Магда разрыдалась.
- Да где же твой дедушка? - спросил незнакомец, передавая одному из детей свой кнут и собираясь следовать за девочкой.
Все три повозки остановились.
- Он здесь, под деревом, сударь, - сказала Магдалина, указывая на неподвижно лежащего под каштаном старика. Они торопливо направились к нему.
- Что же с ним случилось? - спросил нагибаясь незнакомец.
- Увы, я не знаю, - ответила Магдалина, вытирая слезы.
Женщины и дети - целый табор - окружили их. Сира больше не лаял. Казалось, он догадывался, что его хозяину хотят помочь, но он продолжал сохранять оборонительное положение, показывая странствующей труппе актеров два ряда белых острых зубов.
Жан Ноде сознания не потерял, но оставался неподвижным, не будучи в состоянии ни пошевельнуться, ни что-либо сказать, очевидно, вследствие постигшего его удара. Незнакомец это тотчас же понял.
- Старик болен, - сказал он. - Куда же вы шли?
- В Швейцарию.
- Э-э, да это же отсюда очень далеко. Старику нечего и думать продолжать дорогу.
- Но что же нам теперь делать в таком случае? - спросила Магдалина, все еще продолжая плакать.
Незнакомец задумался. Старшая из женщин что- то сказала ему на непонятном языке.
- Слушай, девочка, - произнес наконец мужчина, - у тебя есть деньги?
- Вот все, что у меня есть, - сказала Магдалина, пошарив в своем кармане и вытащив оттуда две или три монеты, полученные ими в последней деревне, через которую они проходили.
Незнакомец взял деньги и, повертев их в руке, наконец сказал:
- Этого мало, но я готов сделать для вас что смогу, то есть уложить твоего дедушку в один из наших фургонов и довезти его до следующего города, где мы его оставим в хороших руках.
- Благодарю вас, сударь, - сказала Магдалина, поднимая на своего благодетеля большие влажные от слез глаза, в которых без труда можно было прочитать огромную благодарность.
Вожак подал знак, и два ловких молодых человека, приблизившись, не без труда подняли Жана и перенесли его в первую повозку, где женщины наскоро приготовили ему одну из жестких коек, предназначенных для мужчин труппы. Дедушку уложили, а Магда села, вернее, примостилась возле него. Затем три повозки снова тронулись в путь своим тихим, тряским шагом.
В то время как Магда думала только о своем дедушке, а Сира караулил их обоих, у фургона шел следующий разговор между мужчиной, который был, по-видимому, главой этой кочующей семьи, и пожилой женщиной, о которой мы уже говорили раньше.
- Прехорошенькая, право, девочка!
- Как раз одного возраста и роста с нашей бедной Зербинеттой!
- Ее платья были бы ей как раз в пору. Она прямо сотворена быть танцовщицей!
- А собака! Что за чудное животное. Они оба нам очень бы пригодились! Что ты на это скажешь, матушка?
- Я думаю, что их следует у нас оставить.
- Хорошо бы. Но как это устроить? Ты думаешь, они так и согласятся остаться с нами? Ведь есть еще и старик...
- Ну, для этого мы что-нибудь придумаем... И они долго еще продолжали шептаться.

Скоморохи-акробаты

Вечерние тени уже раскинулись по склонам гор, когда три фургона въехали в большое савойское село в нескольких милях от Ахена. Они остановились на большой площади, где их не замедлила окружить толпа зевак.
Хозяин походного театра, наскоро приодевшись, отправился к сельскому старосте, чтобы получить разрешение начать, как он выражался, свою "рабо- ту", а затем к священнику, чтобы посоветоваться с ним о больном и попросить поместить его в больницу, если таковая здесь есть. Да, больница в селе была. Правда, маленькая, но чистенькая и ухоженная, как сказал просителю священник, честный и достойный человек, всегда готовый услужить своему ближнему. Выслушав рассказ о болезни старика, он надел треуголку, приподнял свою рясу и тотчас же решил идти с акробатом к больному.
- Вы говорите, мой друг, что этот человек заболел внезапно? - Да, батюшка. - Он вам приходится родственником? - Да, батюшка, - бессовестно лгал хитрец, который не хотел сказать правду. - Это мой отец; боюсь, что старику уже недолго осталось жить. Не можем же мы дать ему умереть без помощи.
- Мы постараемся устроить его в больницу, если в ней окажется место. Там он будет окружен прекрасным уходом до выздоровления. Можете ли вы внести за него хотя бы самую незначительную плату?
Акробат состроил гримасу, быстро скрытую вежливой улыбкой.
- Мы бедны, достопочтимый батюшка, - сказал он, - однако, может быть, если это необходимо...
- Хорошо, хорошо, - сказал священник, - об этом мы поговорим после. Вы сделаете что сможете, если болезнь затянется. Как долго вы пробудете в нашем селе?
- Мы не можем здесь долго оставаться, батюшка. Наша работа требует, чтобы мы были постоянно в разъездах; мы поработаем здесь в окрестностях, а там вернемся за стариком, если... - тут акробат сделал выразительный жест.
В эту минуту они подошли к месту стоянки странствующей труппы. С тех пор, как старика уложили на убогую койку, Жан не пошевелился. Только однажды он открыл глаза на страстный зов Магдалины и, посмотрев на нее, с трудом произнес: "Моя малютка". Больше он не сказал ни слова.
Когда священник приблизился, старик вполне осознанно посмотрел на него и попробовал заговорить, но слова с таким трудом выдавливались из его горла, что невозможно было что-либо понять.
Священник пощупал его пульс и попытался уловить смысл его слов. Он покачал головой:
- Он, очевидно, очень болен, бедняга. Я вам пришлю двух сторожей, которые и отнесут его в больницу. Ему необходимо немедленно оказать медицинскую помощь.
И с этими словами священник удалился, так и не обратив внимания на Магдалину. Это было и не удивительно, так как при его входе в фургон обеспокоенная девочка встала в ногах кровати и не могла произнести ни слова.
Полчаса спустя бережно закутанный в одеяло и уложенный на носилки Жан Ноде был отнесен в больницу по единственно большой улице села двумя больничными служителями.
Магдалина, совсем убитая горем, и Сира следовали за ними. Дойдя до больничных дверей, она попросила разрешения войти, но ей сказали, что туда принимаются лишь больные.
В полном отчаянии стояла Магдалина возле ворот с неумолимым стражем, как вдруг перед ней очутился главный акробат.
- Что же ты теперь собираешься делать, милая? - спросил он.
- Не знаю, - ответила она грустно, тогда как Сира глухо зарычал.
- Пойдем к нашим фургонам, мы охотно приютим тебя. Ты будешь смотреть наши представления, и тебе будет намного веселее, чем одной стоять на этой длинной пустой улице.
В его голосе слышались нотки доброты вопреки обычной его грубости.
Магдалина подняла на него глаза и внимательно посмотрела в смуглое лицо этого человека. Его густые черные брови и странное одеяние придавали ему почти дикий вид. Девочка помолчала минуту в нерешительности; затем, не зная, куда ей идти, тихо сказала:
- Благодарю вас, сударь, я поживу у вас. Я побуду у вас, пока дедушка выздоровеет.
Тень удовлетворения промелькнула на его лице.
- Ну, вот и прекрасно, - сказал он, - пойдем, ужин, наверно, уже готов, а мать не любит ждать.
Он протянул Магдалине руку. Она доверчиво взяла ее, и они быстрым шагом отправились к фургонам.
Скоро они дошли до большой квадратной площади, окруженной двумя рядами чинар. Здесь солдаты проводили свои учения, а школьники устраивали свои игры. Во время ярмарки здесь ставились карусели. Тут и там уже росла трава. К одному из деревьев были привязаны три лошади. Сдвинутые в треугольник, фургоны защищали кочующих от нескромных взглядов публики. Громадный котел, подвешенный на двух воткнутых в землю кольях, кипел на огне, поддерживаемом двумя мальчиками восьми и девяти лет. Тут же суетилась Юдифь, некрасивая пожилая женщина с первого фургона, одним раздавая свои указания, а других награждая тумаками. Ее отрывистые фразы не допускали возражений. Мрачное выражение ее некрасивого лица вызывало недоверие и страх.
Таким было чувство Магдалины, когда она, опечаленная и несчастная, вступила в незнакомое ей общество. При появлении начальника тут же наступила тишина, все взоры устремились на него.
- Матушка, - сказал он, - я привел к тебе маленькое существо, которое хочет есть и пить; можешь ли ты ей дать что-нибудь?
- Конечно, - резко ответила Юдифь, бросая на ребенка равнодушный и холодный взгляд. - Суп готов, дело было только за вами. Идите скорее и начнем ужинать!
- Это тебе, - сказала она Магдалине, протянув ей оловянную тарелку, - суп получишь, когда подойдет твоя очередь.
Все столпились вокруг котла, из которого Юдифь, вооруженная громадной ложкой, раздавала в подставляемые тарелки горячий суп.
Около Магдалины стоял мальчик лет десяти или одиннадцати, худенький, бледный, очень слабый на вид. Он заметил, что маленькая иностранка не продвигается к котлу за своей порцией.
- Дай мне, - резко сказал он, беря из ее рук тарелку, - если не поспешишь, то тебе ничего не останется.
И, проложив себе дорогу, он пошел и принес суп Магдалине, которая поблагодарила его признательной улыбкой.
- А ты, - сказала она, сделав несколько глотков, - отчего же ты не ешь?
- Я? Мне ничего не полагается сегодня вечером.
- Почему? - удивилась она.
- Молчи, - сказал он, отвернувшись, - старуха может услышать нас.
- Съешь несколько ложечек из моей тарелки, - предложила Магдалина. - Ты, верно, голоден.
Мальчик колебался; он, может быть, и согласился бы на ее предложение, как вдруг заметил устремленный на него взгляд хозяина.
- Беппо, - сухим тоном произнес тот, - иди убирать лошадей, уже поздно.
И Беппо, не говоря ни слова, опустив голову, удалился. Магдалина проводила его взглядом. Она видела, как он вошел в последний фургон, из которого он почти тут же вышел с двумя пустыми ведрами. У ближайшего источника он наполнил их водой и усталым шагом понес по направлению к табору. Магдалина думала, что он отнесет воду привязанным к дереву лошадям, но он вошел с ведрами в тот же фургон и больше оттуда не выходил.
Маленькая Магда удивлялась всему, что ее окружало, не смея никого ни о чем расспрашивать. Когда ужин был окончен, хозяин подозвал к себе двух сильных молодых человек и на непонятном языке отдал распоряжения.
Все трое, взяв с собой веревки, колья и ковры, направились к одному из углов площади и начали там устраивать импровизированный цирк.
Приготовления были вскоре закончены. Женщины удалились в свои фургоны, откуда слышались смех и громкие голоса. Магда осталась одна в обществе нескольких оборванных, грязных ребятишек, катавшихся по земле и не обращавших на нее никакого внимания. Девочка чувствовала себя совершенно одинокой, она думала о своем дедушке, когда к ней подошел хозяин.
- О чем ты задумалась? - спросил он, хлопая ее по плечу. - Тебе, небось, скучно? Но ты не унывай, скоро будет веселее, мы ведь люди веселые!
- Что же вы будете делать? - спросила Магдалина, готовая расплакаться, но не смевшая это сделать.
- Сейчас ты это увидишь и будь уверена, что ты первая засмеешься. А где же собака? - живо спросил он.
- Сира! Да и в самом деле я не видела его с тех пор, как мы сюда пришли, - ответила она, ища глазами своего верного друга. - Он, наверно, остался у дверей больницы, - прибавила она. - Бедная собачка очень привязана к моему дедушке; он ничего и не ел, бедняжка!
- Завтра мы его разыщем, - сказал хозяин, - и ты накормишь его.
В эту минуту дверь фургона, в котором жили женщины, отворилась, и оттуда вышла молодая девушка, о которой мы уже раньше упоминали. Она была одета в блестящий костюм, восхитивший Магдалину и напомнивший ей виденные во Флоренции театральные представления, когда ее отец, страстный, как и все итальянцы, любитель театра, водил ее в народный театр или цирк.
На Циске - так звали появившуюся девушку - была красная полосатая юбка, черный бархатный корсаж стягивал ее тонкую, гибкую талию. На голову наброшена красная косынка, опускавшаяся сзади почти до пояса, на шее у нее было ожерелье, а на руках браслеты из золотых монет, ярко блестевших и издававших легкое бряцание при каждом ее быстром и грациозном движении. Они подчеркивали ее своеобразную красоту. На боку у нее висел бубен, в руках были кастаньеты. Она подошла к хозяину . - А, вот и ты, Циска! - сказал он, бросая на нее восхищенный взгляд. - Пойдем, ждем только тебя.
- А где же ваш большой ящик? Вы забыли его? Но хозяин с шарманкой уже выходил из фургона. Два маленьких мальчика, наряженные в традиционный костюм клоунов, следовали за ним по пятам. Труппа направилась в город. Они прошли по главной улице, привлекая к себе внимание почтенной публики звоном бубен и кастаньет и приглашая прохожих посетить их и посмотреть удивительные фокусы магистра Каспаро, полюбоваться на удивительные танцы госпожи Циски, а также на двух хорошеньких дрессированных лошадок. Вскоре многочисленная толпа потянулась за комедиантами, и, когда они вернулись на площадь, их окружала толпа мужчин, женщин и детей, толкавших друг друга, чтобы лучше рассмотреть акробатов.
Пока процессия ходила по улицам, принарядившаяся Юдифь, Беппо и еще один мальчик зажгли вокруг походного цирка двойной ряд цветных фонарей и принесли большую шарманку.
Детское любопытство Магдалины было возбуждено, и она с интересом следила за происходящим. Когда все приготовления были окончены, она увидела Беппо, снова направлявшегося в фургон и остановившегося на минуту.
- Зачем ты туда ходишь?
- Чтобы посмотреть за лошадьми, - лаконично ответил он.
- Разве лошади не на дворе? - спросила Магдалина, указывая на трех, лежавших под чинарами кляч.
- Эти? - презрительно переспросил Беппо. - Ну, эти же не работают. Вот ты увидишь моих. Ничего нет милее и красивее их на свете.
- Как? В этом фургоне лошади?! - воскликнула Магдалина. Она находила это странным, что возили лошадей, которые обыкновенно возили других. - Почему же они не идут сами?
- Хозяин не хочет, чтобы их видели. Он показывает их только на вечерних представлениях. Но мне некогда с тобой болтать, надо торопиться.
Девочка осталась одна.
- Мне очень хотелось бы знать, кто эти люди и что сказал бы о них дедушка, - говорила она сама себе. - Бедный дедушка, он там совсем один...
Сердце ребенка разрывалось от горя. В это время ее позвала Юдифь.
- Пойди-ка сюда, - сказала она, - они уже идут. Поверти-ка эту ручку, пока я буду гадать тем, которые захотят меня слушать.
Магдалина, прилагая все свои старания, послушно играла одну мелодию за другой; под эту музыку началось представление. Его открыли ловкими и искусными фокусами сам хозяин и его молодцы. Затем появилась Циска на очень высоких ходулях, на которых она исполнила быстрый и легкий танец к великому восхищению публики.
Наконец Магдалина, смотревшая на все с удивлением, увидела Беппо в костюме жокея, ведущего на поводу двух очаровательных пони, одного белого, другого вороного. Они, гарцуя, вошли в цирк, поклонились публике и, повинуясь знакам хозяина, тихо ходили или скакали.
Когда восхищение публики достигло высшей точки, Циска и Юдифь пошли с тарелочками по плотным рядам зрителей, улыбками и жестами приглашая посетителей класть на тарелочки монеты. Затем хозяин объявил публике, что он, ввиду позднего времени, представление заканчивает, но возобновит его завтра в эти же часы. На это второе представление он обещал горы чудес. Толпа потихоньку разошлась, и акробаты торопливо прибрали все к ночи.
- Ну, что ты скажешь обо всех этих красивых вещах? - спросил Каспаро, так звали хозяина, Магдалину. - Понравилось тебе?
- О, да! - восторженно ответила девочка.
- Не хочешь ли и ты покататься на этих хорошеньких маленьких лошадках?
- Я? А разве это можно?! - воскликнула она с блестящими от восторга глазами.
- А почему бы и нет! Если хочешь, попробуем завтра же; а теперь иди спать и будь умницей, засни сладким сном.
Юдифь приказала Циске взять Магдалину к себе, и та уложила ее рядом с собой на соломенный тюфяк. Она была неразговорчива и, казалось, не в духе, но девочка не обратила на это внимания и долго думала о всех чудесах, о которых она расскажет своему дедушке, когда увидит его. В его выздоровлении она не сомневалась.
Наконец она уснула и проснулась лишь от настойчивого зова Циски, которая энергично трясла ее.
- Да вставай же! Ведь не такая уж ты важная барышня, чтобы так долго спать!
Магдалина испугалась. Она не сразу могла понять, где она, но, услышав Цискин голос, она быстро пришла в себя, вскочила и, наскоро одевшись, вышла из фургона.
Было часов шесть утра. Солнце освещало первыми лучами весеннюю природу, свежую и душистую. На фоне безоблачного неба вырисовывались зубчатые верхушки Савойских гор.
Юдифь, вокруг которой уже толпились женщины и дети, развела огонь, тогда как мужчины суетились около лошадей и фургонов.
Хозяин приветливо встретил Магдалину. Юдифь дала ей полную тарелку супа и кусок хлеба.
Девочка поискала глазами Беппо. Он также завтракал к большому удовлетворению Магдалины, почувствовавшей к нему дружеское расположение. Они обменялись улыбками. Сразу после завтрака Магда, не говоря никому ни слова, покинула площадь и направилась в сторону больницы; дорогу туда она прекрасно запомнила. Испытания и радости неизгладимо заносят в нашу память связанные с ними места.
Никто не пытался ее остановить, вероятно, никто не заметил ее ухода.
У дверей больницы она увидела Сиру, который при виде ее запрыгал от радости и с жалобным визгом принялся облизывать ей руки, как бы упрекая, что она так долго оставляла его одного. Потом он взобрался на ступеньки каменной лестницы, повизгивая от нетерпения, пока слабая ручка ребенка тянулась к веревке тяжелого больничного звонка. Прошло несколько минут. Наконец раздались шаги, и калитка приотворилась.
- Что тебе надо? - спросил суровый голос.
- Я хотела бы видеть дедушку, - робко ответила Магдалина.
- Без позволения священника посетителей не допускают, да теперь и неприемные часы. Уведи отсюда эту собаку, девочка, она всю ночь беспокоила всех своим визгом.
- О, скажите мне только, как здоровье дедушки? - умоляла Магдалина, сжимая руки, в то время как глаза ее наполнялись слезами.
- Это тот старик, которого принесли вчера вечером? - спросил сторож помягчевшим голосом.
-Да.
- Я слышал, что он все в том же положении. Но у меня нет времени с тобой разговаривать. Приходи попозже и принеси разрешение священника.
И калитка затворилась.
Магдалина постояла несколько минут на негостеприимном крыльце. Потом, вдруг охваченная чувством полного своего одиночества и сильным желанием увидеть дедушку и услышать его добрый голос, произносящий слова утешения, всегда успокаивающие ее в горе, она опустилась на плиты лестницы в порыве неописуемого отчаяния.
Южная натура Магдалины сказывалась во всем: пылкая, нервная, впечатлительная, подчас и своенравная, она ничего не чувствовала наполовину, и, хотя еще с детства ее сравнительно легко можно было развеселить, она отличалась удивительной для ее возраста способностью страдать и сострадать, приобретаемое обыкновенно гораздо позже, в школе жизни.
Никто не знает, сколько времени оставалась она здесь, лежа на камне, плача и рыдая, с разрывающимся от горя сердцем. Но и скорбь иссякает. Изнемогая от усталости, изнемогая от слез, она присела на ступеньку и машинально засунула руку в карман, чтобы достать носовой платок. Платка там не оказалось, вероятно она его потеряла, когда стояла в толпе, любуясь представлением. Она решила посмотреть еще в холщовой сумке, всегда висевшей у нее через плечо, где они с дедушкой хранили все свое хозяйство. Вместо платка рука ее нащупала какой-то твердый предмет, совершенно забытый ею. Это была книга ее дедушки.
Нерешительно достала она ее из сумки.
- Правда, - сказала она себе самой, - я сегодня еще ее не читала. Дедушка очень рассердился бы, если б он это узнал, а я-то собиралась быть умницей! Но если Бог видит меня, почему Он мне позволяет плакать?
Она раскрыла книгу, и взор ее упал на чудные слова Иисуса: "Не оставлю вас сиротами, приду к вам" (Иоан. 14, 18).
Маг да перечитала их много раз. Она не понимала всей невыразимой нежности этих слов, но сначала смутно, потом все глубже, яснее прониклась мыслью: "Я не одна, у меня есть Отец на небе", и она почувствовала себя менее несчастной. Ей казалось, что ее настоящий друг и родственник говорил с ней через эту книгу.
Время между тем шло. Ей вспомнилось, что следует вернуться к фургонам и что, быть может, хозяин даст ей совет, как ей добраться до дедушки.
Она встала и позвала Сиру. Он, однако, не хотел идти за ней. Тогда, взяв его за ошейник, девочка потащила собаку за собой, говоря: "Пойдем, Сира, со мной, дедушка этого желает!"
Казалось, смышленное животное поняло; оно дало себя увести, но поминутно оборачивалось назад.
- Ты откуда? - спросил Магдалину хозяин. Девочка рассказала ему о своих обманутых надеждах и сообщила приказание, данное ей сторожем относительно собаки.
- Об этом не беспокойся, мы ее тут привяжем, чтобы она не тревожила больше людей в больнице. А ты, малютка, не ходи больше проведывать де- душку: детей неохотно впускают в эти учреждения. Я пойду туда вместо тебя и принесу тебе известия о дедушке, ты можешь в этом на меня положиться. А теперь, что ты скажешь, не сделать ли нам верховую прогулку?
- На одном из пони?! - воскликнула Магдалина.
- На одном из пони - ответил он, утвердительно кивнув головой.
Кто бы отказался от подобного предложения! Она пришла в восторг. И если бы вы, дорогой читатель, несколько минут спустя увидели ее удобно сидящей на маленькой вороной лошади, хвост которой волочился по земле, вы вряд ли признали бы в этой девочке с блестящими глазами и розовыми щеками только что в отчаянии рыдавшего ребенка.
Каспаро вел под уздцы лошадь Магдалины, указывая последней, как держаться в седле, и подсказывая, как надо управлять лошадью.
Циска, издали наблюдавшая за ними, капризно передернула плечами и с досадой повернулась к ним спиной, когда они проходили мимо нее.
Что же касается Юдифи, то она лукаво улыбалась. "Дело идет на лад!" - говорила она себе. Так оно, наверное, и было, потому что сиявшей от восторга девочке, по мере того, как она все увереннее чувствовала себя в седле, все больше и больше нравилась верховая езда.
- Ты бы хотела ездить каждый день? - спросил хозяин, провожая ее до фургона.
- О да, это так интересно, и лошадка такая милая! - ответила Магда, гладя длинную гриву пони, которого Беппо держал на поводу.
- Хорошо, в таком случае завтра поедем опять, - сказал Каспаро.
Когда Магдалина благодарила его, она заметила на себе не то грустный, не то насмешливый взгляд Беппо. Это ее удивило, и она хотела с ним заговорить, но мальчик, резко отвернувшись, увел пони в его походную конюшню.
Днем хозяин ушел в город, откуда возвратился лишь к вечеру. Магдалина ждала его с нетерпением, так как он обещал ей зайти в больницу. Но, возвратясь домой, он повел себя довольно странно. Он избегал посмотреть ребенку в глаза и старался не оставаться с ней наедине. Он позвал к себе Юдифь и о чем-то долго с ней совещался.
- Скажите, - воскликнула девочка, встретив Каспаро, - как здоровье дедушки? Когда я могу его навестить?
Хозяин кашлянул, чтобы придать голосу больше твердости.
- Ты не увидишь его больше, - сказал он. Магдалина посмотрела на него, ничего не понимая. Тогда заговорила Юдифь:
- Ты не должна отчаиваться, малютка! Бедняга был уже стар, все равно он не протянул бы долго. Магдалина издала раздирающий душу крик:
- Дедушка умер! Он умер! Что же будет со мною!
В порыве отчаяния она ломала себе руки. Ею овладела скорбь, уже испытанная при смерти матери. Она бросилась на землю, не слушая слов утешения, которые Юдифь и хозяин считали своим долгом высказать. Видя, что ничто не помогает, они предоставили ее самой себе и пошли заканчивать приготовления к вечернему представлению.
Долго и безутешно рыдала маленькая сиротка. Никто не пытался ее утешить, не было больше у нее друзей на свете... Неужели никого не осталось? О да, у нее был Друг. Склонившись над ней. Он считал слезинки, пролитые ею в одиночестве. В ее сердце раздавался Его милосердный зов и нежные слова увещания: "Не бойся, только веруй; не оставлю вас сиротами, приду к вам".
Наконец ее жгучее страдание сменилось тихой грустью, и Магдалина впала в оцепенение, из которого ее вывел Каспаро.
- Довольно плакать, дитя мое; оставайся с нами, у нас тебе будет совсем неплохо. Ты найдешь веселых товарищей.
Эти слова болезненно отозвались в сердце Магдалины.
- Я совсем одинока в этом мире, - прошептала она.
- Не беспокойся об этом, - ответил с удивительным простодушием хозяин. - Если ты будешь милой и ловкой, мы оставим тебя в нашей труппе. Ты научишься многим красивым упражнениям, будешь ездить верхом, носить прекрасные костюмы. Ты будешь счастливее королевы... хочешь?
Что делать? Куда идти? Что с ней будет? Об этом Магдалина не переставая спрашивала себя. Предложение, сделанное ей, было для нее куском хлеба, давало ей кров, защиту. Никакая другая дверь не открывалась перед сироткой. Она это чувствовала, но, несмотря на всю привлекательность картины, которую ей рисовало ее детское воображение, в сердце у нее оставалось еще одно сомнение: полюбил бы дедушка этих людей? Она и сама не очень-то их любила, но выбора не было, и не без некоторого колебания она ответила:
- Благодарю вас, сударь; если я вас не стесню, то останусь у вас.
- Ладно, ладно, - ответил Каспаро, - лишь бы ты охотно работала, тогда ты не будешь в тягость. Завтра же и приступишь к работе, как только мы где-нибудь остановимся.
- Разве мы уезжаем отсюда? - спросила девочка, сердце которой болезненно сжалось.
- Да, завтра рано утром.
- И я никогда больше не увижу дедушку? - спросила она, прижимая руки к груди.
- Об этом и говорить нечего, дитя мое, это невозможно; притом его уже вынесли из больницы, и туда никого не впускают.
- О, если бы он все же остался с нами; он, может быть, мне еще что-нибудь сказал.
- У него там был лучший уход, поэтому мы его туда и положили,- ответил хозяин. - А теперь не надо думать о мертвых, отри свои слезы и иди к живым. Пока ты будешь с нами, ты ни в чем не будешь нуждаться.
Говоря это, он подвел девочку к фургонам и представил ее сидевшим у огня людям как нового члена странствующей труппы акробатов.
Таким образом, Магдалина вступила в эту труппу. Что будет с ней среди этих неверующих в Бога и необразованных людей? Не забудет ли и она Бога своего дедушки? Будет ли она в состоянии выполнять преподанные им наставления?

Часть вторая

Беппо

Полдень. Июльское солнце струит свои жгучие лучи на прекрасные и богатые поля кантона Ваадт. Золотистая жатва устилает горячую землю. Работники отдыхают, обедая под тенью деревьев. Птицы молчат: слишком жарко, чтобы петь. Дорога, ведущая из Женевы в Нион, покрыта густой пылью. Ни один путешественник не рискует пускаться в эти часы в дорогу.
Возле тенистой рощи виднеются три фургона. Распряженные лошади вяло пасутся на скудной желтой траве. Эти фургоны с узкими оконцами, низкими трубами и странными владельцыми уже знакомы нам. Вот Юдифь. Она сидит на внешней ступеньке фургона и чинит одно из незаменимых для акробатов трико. Возле нее, облокотившись на дерево, стоит красавица Циска и слушает рассеянно, с некоторым пренебрежением веселые речи хозяина, не спускающего с нее глаз. Остальные расположились по двое или по трое тут и там в прохладной тени. Но где же наша Магдалина? Куда она исчезла? Если ты, дорогой читатель, не боишься заблудиться, пойдем, углубимся по этой тропинке в лес. Может быть, наши поиски увенчаются успехом.
Слышишь таинственное журчание? Это маленький ручеек, струящийся по гладким камням в покрытых мхом берегах. Красивая ива склонила свои ветви к его прозрачной воде. Взгляни туда. Близ дерева, облокотившись на руку, устало опустился на землю мальчик. Возле него сидит девочка. Сняв башмаки и чулки, она с наслаждением опустила ноги в ручей. Наклонившись над ним, она достает оттуда блестящие камушки и бросает их пуделю, стремящемуся поймать каждый летящий мимо его носа предмет. Да, это Магдалина, наша маленькая Магдалина, Сира и Беддо, - трое неразлучных друзей.
- И не надоест тебе эта забава? - спрашивает Беппо, не меняя своей позы. Магда, смеясь, повернулась к нему.
- О, несносный ревнивец! Ты не любишь, чтобы я играла со своей собакой, потому что тогда я не обращаю достаточно внимания на тебя. Не правда ли?
- Эта игра продолжается уже более часа, а главное, при этом с тобой нельзя и словом обменяться.
- Ты прав, мой бедный Беппо; ну вот, я перестала и готова слушать тебя.
И Магда, быстро обувшись, подсела к своему другу. Но Беппо молчал; срывая один за другим маленькие цветочки, он рассеянно собирал из них букетик.
- О чем ты думаешь? - спросила, наконец, Магдалина с некоторым нетерпением. - Ты напрасно заставил меня прекратить игру.
- Магда, - начал мальчик решительно, - я хотел бы, чтобы все кончилось.
- Как? Что ты этим хочешь сказать? - удивленно проговорила девочка.
- Мне хотелось бы уйти отсюда. Я уже совсем решился было бежать, когда ты пришла к нам. Уже тогда мне надоело это ремесло. Не знаю, почему я тогда остался. Теперь... теперь, конечно, уже поздно, - прибавил он, как бы говоря сам с собой.
- Но почему тебе пришла мысль бежать? - спросила Магдалина. - Разве ты такой уж несчастный?
- Я никогда не любил этого занятия, - начал объяснять мальчик, упрямо тряхнув головой, - теперь же я в любом случае больше не в силах так продолжать. Меня каждый день бьют, еще больше отбивая охоту работать. Да у меня и так ничего не выходит.
- Какой ужас! - воскликнула Магдалина. - Тебя бьют?! Кто?
- Конечно, хозяин, - ответил Беппо, понижая голос и боязливо оглядываясь по сторонам. - Ты его еще не знаешь. Тебя он бережет, потому что ты хорошенькая и ловкая и льстишь его самолюбию, и приносишь ему много выгоды. Но если бы ты была слабая, неспособная и неловкая, как я, то ты наслышалась бы проклятий и натерпелась бы отравляющих жизнь побоев.
- Злой человек! - воскликнула Магдалина. - Ты так послушен, превосходно ухаживаешь за лошадьми. Что ему еще надо?
- Да, но видишь ли, раньше я был самым ловким акробатом. Я умел также танцевать на канате. Тогда он был доволен, но с тех пор, как я стал быстро уставать, с тех пор, как я не могу больше танцевать и кривляться, меня презирают, обижают и дают почувствовать, что я лишний...
- Бедный Беппо, - сочувственно сказала Магдалина, - мне хотелось бы как- нибудь тебе помочь... Если это правда, то они - жестокие эгоисты! Но я этого не замечала.
- Ты не обратила на это внимание, потому что поглощена своими собственными упражнениями. Кроме того, хозяин редко бьет меня при других. Он это делает, когда мы остаемся одни и он может придраться ко мне и к моей работе, к моему уходу за лошадьми... Он-то уж всегда найдет к чему придраться!
Тут Беппо глубоко вздохнул. Вдруг он побледнел и, прижав руку к сердцу, откинулся назад.
- Что с тобой, Беппо? - спросила испуганная Магдалина.
- Мне так больно, - пробормотал мальчик. Безуспешно пытался он избавиться от сильного приступа удушья. Магдалина подбежала к ручью, намочила в нем свой носовой платок и положила его на лоб мальчика. Казалось, это освежающее средство оживило его или, может быть, спазма прошла сама по себе. Как бы то ни было, он облегченно вздохнул, его щеки приняли свой обычный цвет. Все еще дрожа, он прислонился к шероховатому стволу ивы.
- О, Беппо! Как ты напугал меня! - сказала Магдалина, всплеснув руками. - Тебе уже лучше?
- Да, все прошло... по крайней мере сейчас.
- Это у тебя часто бывает?
- Как когда. Иногда проходят целые дни, и я не чувствую удушья, но ночью я не могу лежать и сплю сидя. Это, поверь мне, самое мучительное.
- Значит, ты болен. Ты сказал это хозяину?
- Хозяину... да ведь в этом и есть причина его ненависти ко мне. Он говорит, что я больше ни на что не годен, что я не выздоровею... Если б я только знал, куда идут после смерти, я охотно умер бы сию же минуту! Прямо сейчас!
- О, Беппо! Не говори так! - воскликнула Магда, заливаясь слезами. - Разве и ты хочешь покинуть меня, как мама и дедушка?
- Без меня ты легко обойдешься, - грустно возразил Беппо, кладя свою тонкую исхудалую руку на руку девочки, - я все равно не могу ничем быть тебе полезен... Что я могу для тебя сделать?
- Что сделать? - ответила Магда, поднимая на него свои большие черные глаза, которым слезы придали бархатный блеск. - Ты любишь меня. Ты один ко мне расположен. Неужели ты думаешь, что я не вижу, что если хозяин бывает ко мне добр, то это не от любви, а от его личной выгоды... Ты думаешь, что я не вижу, как Циска ненавидит меня? Она постоянно придирается ко мне, насмехается везде, где это только возможно, и выставляет меня в смешном виде. Что же касается Юдифи и других, то хотя они меня и не обижают, но они абсолютно ко мне равнодушны; они ни мало обо мне не заботятся . Только ты, Сира и черный пони любите меня. Ты же понимаешь, что ты для меня дороже их всех, потому что я могу говорить с тобой, и ты можешь мне ответить.
- Да, наверное, я еще долго останусь с тобой, Магда, а потому не надо плакать. По-настоящему мне не следовало бы тебе все это говорить, но, как видишь, мне этого не удалось. Иногда мне бывает так грустно! Мне кажется, что все так темно вокруг меня и я упаду в бездонную пропасть.
- Если б я могла хоть немного тебя утешить, - задумчиво сказала Магда. - Ах, я вспомнила: у меня есть одна книга, книга дедушки. Он ее так любил, и мама тоже ее любила. Когда она была больна, она всегда говорила, что эта книга утешает ее. Может быть, она и тебя утешит? Я сбегаю и принесу ее.
- Магдалина, я же не умею читать! - возразил Беппо, краснея от сознания собственного невежества, но Магда уже бежала по направлению к фургонам.
- Это ничего! Я умею! - крикнула она ему, не останавливаясь. Через несколько минут она возвратилась, держа в руках маленькую черную книгу в Поношенном переплете, которую, увы, редко открывала с тех пор, как попала в среду акробатов.
- Вот она, - сказала Магда,- я ее тщательно прячу, потому что Циска непременно забрала бы ее у меня, чтобы меня подразнить.
- Что это за книга? Что в ней написано? - спросил Беппо с некоторым недоверием, но с огромным любопытством.
- Эта книга? Она называется "Новый Завет". Я сама еще хорошо не знаю, что это значит, но книга эта очень интересная. Она говорит нам об Иисусе.
- Кто это, Иисус?
- О, Беппо! Ты не знаешь, кто такой Иисус?
- Не моя вина, что я такой невежа, - ответил бедный мальчик, отчасти сконфуженный, а отчасти раздраженный. - У тебя был дедушка, многому научивший тебя, тогда как обо мне некому было позаботиться.
- Да, это правда, - сказала Магдалина, с выражением нежного сочувствия глядя на своего товарища. - Я ведь и сама очень мало знаю; мама и дедушка не успели меня многому научить, но я объясню тебе все, что могу. Ты ведь слышал, что существует Бог?
- Думаю, что да, - ответил Беппо, немного помедлив. - Бог живет далеко на небе, и Он сотворил мир...
- Да, - сказала Магдалина. - Он сотворил все: землю, деревья, животных и нас с тобой. Поэтому мы должны Его любить!
- Но зачем? К чему Ему наша любовь? Он так далеко!
- О, Беппо! - воскликнула Магда. - Он совсем недалеко от нас; напротив. Он очень близко, Он видит нас, Он слышит нас. Он же заботится о нас.
- Почему же Он не исцеляет меня? Почему Он не мешает хозяину бить меня?
Магдалина помолчала минуту, не находя ответа. Увы! На свете так много "почему", перед которыми становились в тупик люди, поученее Магдалины.
- Я этого тоже не понимаю, - сказала она наконец, - но в одном я совершенно уверена: Он нас любит, это мне сказал дедушка, и это написано здесь, - прибавила она, кладя руку на раскрытую книгу, лежащую на ее коленях. - Бог послал для нас в мир Сына Своего; Он осудил Его ради нас на смерть, и это был тот Иисус, о котором я тебе только что говорила.
- Он? Сын Божий? И ты говоришь, что Его убили? Но разве Он был злодей?
- О, Беппо, не говори так! - воскликнула Магдалина, пришедшая в негодование от подобной мысли. - Напротив, Он был лучший из людей, Он всю жизнь творил добро; а под конец Он умер на кресте. Подумай только, Ему вбили большие гвозди в руки и ноги...
- Какой ужас! Кто же сделал это?
- Евреи. Они не любили Его.
- Значит, Бог не был Его Отцом. - Нет, был.
- Отчего же Он не спас Его от этих людей?
- Потому что... - и, понизив голос, Магдалина продолжала сосредоточенным тоном, - потому что это было надо, чтобы Он умер, чтобы нас спасти от грехов, чтобы после смерти мы могли попасть на небо.
- А разве можно попасть на небо? - живо спросил Беппо, особенно ухватившись за последние слова девочки.
- Без сомнения! Мама уже там и дедушка тоже. Я также надеюсь встретиться когда-нибудь с ними там. Они ждут меня там на небе, - продолжала задумчиво Магдалина, направляя свой взор в безоблачную лазурь неба, видневшуюся между ветками ивы.
- А что, хорошо там на небе?
- О да! Подумай только: там Бог, Иисус, там ангелы все в белом; там нет ни гроз, ни печалей; там весь день поют, и у каждого есть там свой красивый домик.
- А туда все могут пойти?
- Нет, я не думаю, - возразила Магда, опуская голову. - Дедушка говорил мне, что надо себя хорошо вести, любить Бога и Иисуса, чтобы быть принятым туда.
Беппо глубоко вздохнул.
- Значит, я не могу туда войти, - сказал он, - потому что я не знаю Иисуса и никогда не любил Бога.
- Да нет же, - живо сказала Магдалина, - я тебе прочту Его историю, и я уверена, ты полюбишь Его, когда узнаешь, как Он добр.
- Не поздно ли это?
- Дедушка однажды сказал мне, что никогда не поздно полюбить Иисуса, - ответила Магдалина, имевшая непоколебимую веру во все то, чему ее научил дедушка в те недолгие недели, которые они провели вместе.
Ответим же и мы вместе с Магдалиной: нет, Беппо, никогда не поздно обратиться к Спасителю, чтобы принести Ему жалкое, исполненное горечи сердце, раскрыть перед Ним изнемогающую под бременем грехов и земной скорби душу, жаждущую, сама, быть может, того не зная, небесного прощения и блаженства. Эта книга, читаемая детским голоском, является действенным орудием Отца, которого ты не знал, но который возлюбил тебя любовью вечной и который Своей всепрощающей любовью хочет теперь простить тебя и привлечь к Себе!
Оставим на минуту Беппо и Магдалину, углубленных в чтение второй главы Евангелия от Матфея, выбранной девочкой для начала их учения, и вернемся несколько назад.
Прошло два месяца с тех пор, как Магдалина поселилась у цыган, так как Каспаро и его труппа принадлежат именно к этому народу. Все это время они переходили из одного города в другой, из одной деревни в другую, и пришли наконец к месту, где мы их только что видели. Благодаря природному уму и ловкости Магдалина сделала большие успехи в упражнениях, которые хозяева старались ей привить: она ездила верхом, как настоящая наездница (а это она предпочитала всему остальному), она премило выполняла свою роль в маленьких комедиях, импровизируемых хозяином, обладающим своего рода талантом, "индженьо", как говорят итальянцы. Она исполняла, наконец, вместе с Циской фантастические танцы, не чуждые известной доли оригинальной грации, приводящие в восхищение публику. Но эту часть своего репертуара Магдалина любила меньше всего, потому что здесь она работала вместе с Циской, неприязнь которой росла по отношению к Магде с каждым днем. Почему, Магдалина не знала, но мы позволим предположить, что зависть играла важную роль в чувствах молодой цыганки. Пылкая, самолюбивая, гордая, она хотела привлекать внимание к себе одной, пользоваться всеми успехами. Делиться последними с кем бы то ни было было для нее невыносимо. Магдалина, хотя и уступавшая Циске в красоте, больше отличалась ловкостью движений и, быть может, больше нравилась публике. Во всяком случае, ей аплодировали и просили повторять номера так же часто, как Циску, и этого одного было достаточно, чтобы поселить в эгоистичном и гордом сердце молодой цыганки ненависть, готовую прорваться наружу, но пока еще сдерживаемую и заглушенную чувством боязни перед хозяином.
Первые дни после прихода Магдалины в труппу девочка чувствовала себя грустно и подавленно, затем мало-помалу разнообразие занятий ее новых друзей, дружеские отношения с Беппо и, наконец, естественная реакция детского возраста рассеяли ее горе. Веселость вернулась к ней. Она даже полюбила этот образ жизни. В ней было слишком много итальянской крови, чтобы не любить театра и танцев. Поэтому она оказалась в большой опасности: сама того не сознавая, она находилась на наклонной плоскости, которая могла довести ее, при ее страстном характере, до рокового шага. Но... ее дедушка сказал, что Господь усмотрит. И Он был действительно с ней, бодрствуя над сироткой, чтобы вернуть ее на путь добра, потому что книга дедушки, несколько заброшенная в недели увлечения, снова открыта, и Божественный голос снова раздается в ее сердце.

Действие книги

Акробаты прибыли в Нион. Они расположились на прекрасном месте за городом и разместились в большом сарае, вмещавшем в себе и цирк, и театр, намереваясь оставаться в древнем городе Юлия Цезаря, пока не иссякнет публика на их представлениях. Так, впрочем, они поступали всегда, прибывая в какой-нибудь город. Благодаря изобретательности хозяина и его удивительной организаторской способности труппа могла теперь разнообразить свои представления, превосходившие своим интересом заурядные фокусы уличных комедиантов. Хозяин умело применял к делу способности своих подчиненных, распределяя между ними подходящие роли; некоторые же его комедии отличались пикантными и оригинальными сценами.
Было четыре часа пополудни. Стоя посреди цирка с кнутом в руке, хозяин хлопаньем кнута поощрял черного пони, на котором в это время Магдалина проделывала целый ряд опасных трюков. Лошадь и наездница, покрытые потом, уже выбились из сил. Умоляющие взгляды Магдалины и ежеминутное фырканье пони просили о пощаде, но все было напрасно: скачки через обручи не удавались, вызывая недовольство хозяина, и приходилось начинать все сначала.
Ноги у Магдалины подгибались, голова кружилась, и в первый, может быть, раз с тех пор, как она практиковалась в школе верховой езды, она почувствовала страх. Она вдруг вскрикнула и, скользнув ногами по бокам пони, села на него верхом. Последний, которому уже изрядно надоел галоп, длившийся целый час, сразу же остановился, думая, что тренировка кончилась, но он ошибся.
- Что это значит? - вскричал хозяин голосом, которого Магдалина до сих пор еще не слышала. - Разве я дал вам условный знак для остановки?
- Я так устала и мне так жарко, - сказала Магдалина, - я уверяю вас, сударь, что не могу больше держаться на лошади. Посмотрите, и она разгорячилась, ей также нужен отдых.
- Скажите, пожалуйста, барышня сегодня разленилась, - произнес звонкий и насмешливый голос, раздавшийся у входа цирка, - не подать ли барышне лимонаду? Я думаю, придется ей помочь сойти с лошади...
Магдалина подняла глаза и увидела Циску, праздно стоявшую у двери. Красная занавесь, спускавшаяся за нею, являлась блестящей декорацией для этого дышащего здоровьем лица. Ее высокомерный и в то же время иронический взгляд был устремлен на хозяина.
Последний, кусая себе губы, сделал нетерпеливое движение.
- Все это глупости! - гневно закричал он. - Вы не сделали ни одного удачного прыжка, и хотя бы вам пришлось заниматься этим еще два часа, вы должны этому научиться! Ну, живо вперед!
При этих словах он изо всей силы щелкнул кнутом. Привыкшая к беспрекословному повиновению, лошадь дернулась и без колебания пустилась снова в опротивевший ей однообразный бег вокруг обозначенного ограниченного пространства. Но Магдалина, не привыкшая к подобному обращению, изнемогая от усталости, хотела приподняться, но, потеряв равновесие, чуть было не упала с лошади. Проклятие сорвалось с уст хозяина. Магдалина почувствовала, как длинный узкий ремень стегнул ее по плечам; взрыв злорадного смеха раздался в ее ушах.
Негодование и боль возвратили ей силы. Победив усталость и страх, удерживая готовые брызнуть из ее глаз слезы, Магдалина, собрав всю силу воли, несколько раз прекрасно выполнила новое упражнение, так дорого давшееся ей.
- Ну, теперь уже лучше, - сказал хозяин помягчевшим тоном, - но помни, дитя, я желаю, чтобы меня слушались всегда и во всем, и что я не допускаю никаких возражений. Я сам прекрасно знаю, кто что может исполнить. На, - сказал он вошедшему Беппо, кидая ему поводья лошади, - уведи ее и хорошенько вытри.
Магдалина молча ушла. Целая буря клокотала в ней. Она не смела высказать своих чувств. Детские души особенно сильно чувствуют несправедливость, потому что они еще не научились лгать.
Как только Беппо окончил свое дело, к которому он, несмотря на свою все растущую слабость, относился очень добросовестно, он разыскал Магдалину, и они вместе с Сиром сели в сторонке, чтобы почитать дедушкину книгу. Девочка читала ему ее теперь каждый день, и Беппо слушал со все возрастающим интересом. Он не делал замечаний, он молча слушал и размышлял о том, что слышал. Иногда Магдалина, удивленная его молчанием, поднимала голову, предполагая увидеть своего слушателя заснувшим, но устремленные на нее большие блестящие глаза живо выводили ее из этого заблуждения, и она прочитывала до конца начатую главу. Мало-помалу мысли начинали проясняться в голове покинутого бедного мальчика. Нежное и убедительное Слово Божье тронуло его душу, он услышал Божий голос; его сердце, жаждущее любви и счастья, незаметно раскрывалось для восприятия великих и торжественных истин жизни и смерти. Поистине, Евангелие в своей красноречивой простоте имеет более могущества, чтобы проникать в души и убеждать их, чем самые тонкие рассуждения величайших мыслителей.
В этот раз Магдалина была грустна. Она тихо села, подперла голову рукой и долго сидела неподвижно, забыв про дедушкину книгу.
Беппо молча смотрел на нее; он отчасти понимал, что происходит в душе девочки, так как присутствовал при конце сегодняшней тренировки. Увы! Он слишком хорошо знал, что это было только предисловие ко многим подобным сценам. Он знал своего хозяина, и, несмотря на относительную снисходительность, которую тот проявлял к Магдалине до сих пор, мальчик был уверен, что все это не замедлит измениться к худшему.
Вдруг Магдалина резко выпрямилась; ее черные глаза горели негодованием.
- Я ненавижу ее! - воскликнула она, стиснув зубы.
Беппо с удивлением посмотрел на нее.
- Кого это? - спросил он.
- Циску! Эту злую девчонку! Я терпеть ее не могу! Это она заставила хозяина наказать меня и наказать несправедливо! Я давно знаю, что она не любит меня. Я ей никогда не доверяла, а теперь я ее просто ненавижу! - прибавила она, сделав особое ударение на последнем слове.
Чувство горечи, гнева и ненависти кипело в ее маленькой душе.
О, дедушка, что бы ты сказал, услышав эти слова от твоей маленькой Магды? Беппо продолжал смотреть на нее. Никогда еще он не видел ее в таком состоянии: выражение ее лица, обычно такое кроткое и чистое, испугало его, хотя он привык к резким манерам и грубому языку.
- Успокойся, Магдалина, - произнес он, наконец.
- Нет! - ответила она вне себя от ярости. - Я не намерена успокаиваться; она заставила бить меня... я убила бы ее! Да, я х-отела бы этого! - Молчи, Магдалина, не кричи так громко. Тебя могут услышать, - умолял Беппо.
Но девочка была слишком взволнована, чтобы остановиться, и понадобилось бы более авторитетное вмешательство для ее успокоения, если бы мальчик вдруг не упал, схватившись рукой за сердце. Он мучительно задыхался. Жалость и сострадание к своему маленькому другу овладели Магдалиной, гнев ее улегся. Растерянная стояла она перед Беппо, желая помочь ему и не зная, что ей делать.
На этот раз приступ продолжался недолго. Вскоре мальчик начал дышать спокойнее, он слабо улыбнулся стоявшей возле него Магдалине.
-О, Беппо! Я так сожалею. Это моя вина, что ты себя так плохо почувствовал! Он тихонько покачал головой.
- Теперь все прошло, - прошептал он, - сядь и почитай мне что-нибудь. Хорошо?
Магдалина подняла упавшую на землю книгу и открыла Евангелие от Луки. Все более и более дрожавшим голосом прочла она вслух столь простой и трогательный рассказ о страданиях Христа. Беппо закрыл лицо руками, чтобы скрыть слезы, которые он был не в силах удержать. При чтении чудных слов: "Отче, прости им, ибо они не знают, что делают!" - голос изменил маленькой чтице, так как в ней заговорила совесть. Внутренний голос ей ясно повторял: "А ты, простила ли ты? Разве ты не знаешь, что должно прощать?"
И Магдалина устрашилась этого обвинительного голоса, потому что возмущение все еще занимало ее мысли: она не хотела подчиниться голосу Божьему. Она снова принялась за чтение и так дочитала до конца 23-ю главу. Наступило молчание, продолжавшееся несколько минут. - О чем ты думаешь, Беппо? - спросила наконец Магдалина.
- О Нем, - коротко ответил мальчик.
- О ком? Об Иисусе?
- Да, я думаю о том, что Он так милосерд и благ! Мы Его никогда не сумеем достаточно любить!
- Я нахожу, - сказала Магдалина, - что эти люди были страшно жестоки к Нему, и я не понимаю, как мог Он простить их, - прибавила она тихо.
- Наверное, потому что Он любил их, - задумчиво произнес Беппо, - но я этого тоже не очень хорошо понимаю; ведь так трудно любить тех, которые нам делают зло. Но я думаю, что это можно в себе воспитать.
- Ты думаешь, что это действительно возможно? Я не могу любить Циску.
- Ты знаешь, я также ненавидел своего хозяина и часто желал ему всякого зла, но с тех пор, как ты прочла мне историю Иисуса и я много думал о всем прекрасном, о чем говорится в Его книге, с тех пор, как ты мне рассказала о небе, куда мне так хочется попасть, у меня уже нет прежних злых чувств к хозяину. Я не могу этого тебе объяснить, но когда я вижу его таким алчным к наживе, когда я думаю, что он не знает ничего доброго и не будет с Иисусом, тогда мне становится очень жаль его, и я забываю всю его злость. Я думаю, что и Христос чувствовал нечто подобное. Как ты думаешь?
- Может быть, - ответила Магдалина неуверенно: она еще не совсем понимала эту истину, не дошла еще до порога того невидимого мира, который открывается душам, призванным войти туда, тогда как Беппо чувствовал во сне прикосновение ангелов, о которых он думал теперь днем и ночью.
Этот разговор смягчил сердце девочки. Она думала о словах Иисуса и о словах своего маленького друга. Глядя на старую книгу в черном переплете, она вспоминала дедушку, и это воспоминание отгоняло от ее сердца злые мысли.
"Могу ли я простить Циску? - спрашивала она себя, приступая вечером к молитве. - О, Иисус! Помоги мне, я такая злая и так хочу сделаться доброй!" - с тоской воскликнула она. И вдруг в ее сердце снова раздались слова: "Отче, прости им, ибо они не знают, что делают!" Она склонила голову и сложила руки.
- Иисус простил гораздо большее зло, чем зло, причиняемое мне Циской! Господи, и я хочу также простить Циске... научи меня любить ее!
Две слезы покатились по ее щекам, но когда она встала с молитвы, большое бремя снялось с ее совести, ее глаза засветились тихим светом. В эту минуту Циска вошла в их общую каморку. Столкнувшись в узком проходе с Магдалиной, она воскликнула:
- Как, ты еще не в постели? Гадкая нищенка! Убирайся с моей дороги, да поторопись, не то я научу тебя, как становиться на моем пути!
Магдалина не произнесла ни слова. Она живо исчезла под своим тощим одеяльцем. Она была счастлива в эту минуту, потому что мир вошел в ее душу.

Еще одно прощание

- Беппо, - спросила как-то своего друга Магдалина, - ты мне никогда ничего не рассказывал о своем детстве. Разве ты всегда жил с этой труппой?
- Нет, но свои первые годы я помню мало. Я смутно помню, что жил на узкой темной улице большого города. Это был грязный и бедный район. У меня было много маленьких товарищей, таких же оборванных и невежественных, как я. Мы играли целыми днями на внутреннем дворе нашего дома.
- Разве у тебя не было матери?
- Нет, - грустно ответил Беппо, - я даже не знаю имени своих родителей.
- Бедный Беппо! - воскликнула Магдалина, тронутая круглым сиротством своего друга. - С кем же ты жил?
- Я жил у одной старухи, которая воспитала меня и многих других детей. Она посылала просить нас милостыню в лучшие кварталы города, а когда мы приносили недостаточно, то она била нас.
- А как назывался тот город? Немного подумав, Беппо ответил:
- Я не могу вспомнить, знаю только, что там говорили по-французски, хотя я уже забыл свой родной язык. Там была гавань. Я помню, что любил смотреть на паруса судов, сверкавших на солнце. Там были также красивые церкви. Иногда воздух был прохладный, а иногда такой горячий, что я спал на белых мраморных ступеньках.
- Так, значит, это было в Италии, - убежденно сказала Магдалина.
- Может быть, думаю, что да.
- А как же ты попал сюда?
- Однажды к нам во двор пришел наш теперешний хозяин. Он долго разговаривал со старухой. Потом она подозвала нас - четверо или пятеро детей - и представила ему. Он тщательно осмотрел нас, приказал побегать и поскакать. Наконец, отсчитав старухе несколько монет, он взял меня за руку и увел, сказав, что отныне я принадлежу ему. Так как он не бил меня, мне было все равно, и я пошел с ним.
- Сколько тебе было тогда лет?
- Приблизительно пять или шесть.
В эту минуту повелительный голос позвал детей: был час репетиции. Беппо поторопился к пони и привел их в цирк. Когда два часа спустя он пришел забрать пони, с которых от усталости уже валил пар, он сказал хозяину, собирая в руки поводья:
- Хозяин, могу ли я показать Биричино, как ухаживать за лошадьми? Я думаю, что он будет это делать добросовестно.
Хозяин вздрогнул и нахмурил брови.
- Что это значит, негодник? Опять на тебя напала лень?
Беппо взглянул на хозяина своими большими честными глазами, сделавшимися еще больше с тех пор, как лицо его вытянулось и похудело от болезни.
- Вы же знаете, что это не так, хозяин, - ответил он спокойно, - но... долго этого мне исполнять больше не придется. У меня не хватает сил.
- Хорошо, - проговорил нетерпеливо хозяин, - позови Биричино и делай что хочешь.
И, повернувшись на каблуках, он удалился, насвистывая, чтобы придать себе важность, потому что в сущности он хорошо знал, что бедный Беппо не был лентяем и что удары кнута не могут вернуть ему сил.
Биричино был молодой клоун, удивительно ловкий и гибкий. Никто не знал, откуда он был родом. Его сложение, лицо, даже звук голоса - все вместе взятое, придавало ему вид прирожденного шута. И когда он появлялся на сцене - все равно как, на голове или на ногах- тотчас раздавался оглушительный смех. Хозяин ценил его способности и почти никогда не обращался с ним грубо.
Что же касается его товарищей, то они любили его за шутливый и в то же время кроткий характер. Он был весел от природы, уживчив и не способен причинить кому-либо зла. Беппо нежно любил своих лошадей. Уже в течение многих недель он мучился вопросом, кому оставить их на попечение. Он боялся, что они достанутся какому-нибудь грубому и, быть может, злому человеку и наконец пришел к заключению, что только один Биричино заслуживал доверия. Собравшись с духом, он переговорил теперь об этом с Каспаро.
На призыв Беппо клоун, спокойно лежавший в тени, ответил ему голосом Полишинеля:
- Что тебе надо, голубчик?
-Подойди сюда, пожалуйста.
После долгого кряхтения, которое должно было показать, как трудно ему подняться, клоун, переваливаясь с ноги на ногу, приблизился к Беппо.
- К твоим услугам, - сказал он, прижимая руку к сердцу и гримасничая.
- Послушай, Биричино, - сказал Беппо, глядя ему прямо в глаза, - ты можешь на минуту стать серьезным и выслушать меня?
- Серьезным? Вот тебе и на! Нет никого серьезнее, чем я, - вскричал клоун, кувыркаясь, - говори, я слушаю тебя.
Беппо знал его уже давно. Не обращая внимания на его шутки, он передал ему приказание хозяина ухаживать с ним вместе за лошадьми, пока...
Тут Беппо остановился. Клоун вдруг перестал кувыркаться.
- Я?! - воскликнул он, - чтобы я сделался конюхом? Это занятие мне не подходит. Как тебе пришло в голову мне это предложить? Я и чистить-то их буду против шерсти и привяжу их хвостом к яслям, так что они смогут смотреть на свой корм, не трогая его! Вот так штука будет!
И, держась за бока от смеха, клоун сел на землю, пока Беппо наконец не потерял терпение.
- Послушай, Биричино, будь же благоразумным. Посмотри на бедных животных: с них пот льет градом, нельзя их заставлять так долго ждать. Пойдем в фургон. Ты поможешь мне обтереть их, и я тебе все покажу. В тоне Беппо было что-то кроткое и в то же время твердое, не допускающее противоречия. Биричино замолчал и последовал за ним. Когда они пришли в походную конюшню, Беппо принялся за дело, но он так дрожал от слабости, что едва мог справиться с работой. Его короткое быстрое дыхание и холодный пот, струившийся по вискам, свидетельствовали об упадке сил. Биричино молча смотрел на него минуту, затем, взяв горсть соломы, легонько отстранил своего товарища, сказав ему уже совсем другим тоном:
- Уходи, малыш. Ты слишком слаб для этой работы. Предоставь ее мне, уж поверь: твои любимцы никогда не были так хорошо вытерты, как их вытер я.
- Теперь ты видишь, - отвечал Беппо, слабо улыбаясь, - что я был прав, взяв тебя заместителем. Я ведь знал, что мои лошади попадут в хорошие руки.
Биричино продолжал свою работу с энергией, какой в нем никто и не подозревал, видя его лениво растянувшимся под деревом.
Он пересыпал свою работу замечаниями то дружескими, то комическими, обращаясь с ними поочередно то к Беппо, то к лошадям, которые смотрели на него, подрагивая под незнакомой рукой.
- Эти кони - премилые животные, - сказал клоун, удостоверившись, что никаких следов сырости не осталось на их шелковистой и тонкой шерсти. - А что, они никогда не лягаются?
- Этого нечего опасаться, они никогда не сердятся, если с ними ласково обходятся. Но если к ним относиться грубо и небрежно, я за них не ручаюсь: они гордые животные. Бедняжки мои, - прибавил Беппо, поглаживая своими исхудалыми руками длинную холеную гриву черного пони, - они меня так хорошо знали. Мы любили друг друга... Вы будете умниками с Биричино, не правда ли? Он очень добрый, и, когда меня не станет, он будет хорошо о вас заботиться.
Непрошенная слеза блеснула в глазах клоуна. Но он скрыл ее очередной гримасой. Маленькая же лошадка, к которой обращался Беппо, навострила свои тонкие уши, как бы стараясь лучше вслушаться в слова своего друга, расширяя ноздри и издавая сдержанное ржание.
- Эти животные, - сказал Биричино, - чувствуют совсем как мы. Их не следует ни презирать, ни мучить. Я понимаю, что к ним можно привязаться.
- Да, - ответил Беппо, - у тебя доброе сердце, Биричино, поэтому я и хотел перед своим уходом передать их именно тебе.
- Перед своим уходом? Что ты хочешь сказать этим? - И клоун, наполнявший сеном ясли, вдруг остановился.
- Ты это хорошо знаешь, - спокойно ответил Беппо. - Разве у меня здоровый вид? - Не особенно здоровый, конечно, это верно. Но... со временем и при хорошем уходе...- тут Биричино в смущении остановился.
- Время не принесет мне никакой пользы; уход... - на этом слове Беппо сделал особое ударение, - ухода здесь ждать нечего... Нет, Биричино, я себя не убаюкиваю надеждами, скоро я уйду из этого мира, и я рад этому, - прибавил он.
- Преоригинально! - воскликнул клоун. - Он рад этому! Слыханное ли дело!
- Разве ты думаешь, что я был счастлив? - спросил Беппо. - Жизнь мне ничего не дала: ни радостей, ни привязанностей, и я теперь был бы в отчаянии, если б Бог не сжалился надо мной. Он дал мне узнать об Иисусе и о небе, и я верю, что попаду туда, - продолжал он с кроткой улыбкой.
Клоун стал совсем серьезным.
- Я в этом не много понимаю, - сказал он, качая головой. - Наши лошади в порядке, пойдем под навес фургона, и ты мне там об этом расскажешь. Хорошо?
Мальчики уселись. Один, свесив ноги, поместился на перилах, другой у двери. Затем Беппо рассказал в нескольких словах историю последних недель и поведал клоуну чудное повествование, содержащееся в книге дедушки. Он окончил свой рассказ, повторив, что он счастлив, идя к Иисусу.
Уходя от него, Биричино был задумчив.
- Однако это интересно, - говорил он самому себе. - Жить ему остается, быть может, не более трех недель... И, однако, я охотно поменялся бы с ним. Да, это так... ведь рано или поздно непременно придется сделать этот скачек, и тогда?
Ax, Биричино, бедный клоун, не перед тобой одним встает написанный огненными буквами вопрос: а что тогда? Но если твоя душа жаждет и алчет, Тот, кто ее сотворил бессмертной и чистой, не оставит ее без ответа.
Тихо прошли жаркие летние дни. Труппа уехала из Ниона. С короткими остановками передвигалась она из города в город, из деревни в деревню по берегу Женевского озера, столь часто воспетого поэтами и столь любимого его прибрежными жителями.
Беппо не покидал более своего жалкого помещения. В лошадином фургоне оно занимало узкое пространство, где хранилась солома для подстилки лошадям, служившая ему тюфяком. Свет проникал в этот уголок лишь через маленькое окно и через дверь, которую Беппо оставлял день и ночь открытой, нуждаясь в воздухе. Здесь он проводил долгие часы в одиночестве. Полулежа он провожал взором проходивших мимо него товарищей, маленьких птичек, порхавших с ветки на ветку, а особенно он любовался залитым вечерней зарей пурпурным небом или же сверкавшими на солнце снежными Альпами и прозрачными голубыми водами озера. Все это говорило Беппо о величии, о любви и благости того Отца, к которому он так жаждал уйти.
А что же делала наша маленькая Магдалина? Она, бедняжка, не была весела. У нее было одно желание - находиться около Беппо, но это ей удавалось редко, потому что подстрекаемый Циской хозяин всегда придумывал для нее какое либо дело. Несмотря на это, лишь только выпадала свободная минута, она спешила к своему другу, принося с собой драгоценную книгу.
Однажды в августе, после обеда, было особенно душно и жарко. Чтобы иметь больше воздуха, Беппо сел возле самой двери и, прислонясь спиной к снопу соломы, сидел неподвижно и задумчиво глядел вдаль. Прозрачный цвет его лица, ужасавшая всех худоба, короткое, прерывистое дыхание достаточно ясно свидетельствовали о быстром развитии болезни.
Послышались шаги, и у фургона появилась Магдалина, вся красная и запыхавшаяся.
- О, Беппо! Я на так долго оставила тебя одного, - воскликнула она, - я уже давно хотела прийти к тебе, но пришлось проделывать прыжки бесконечное число раз! Хозяин был недоволен, и я так устала, - прибавила она, опускаясь на пол возле Беппо. - Я больше не люблю ездить верхом: мне всегда страшно, что меня начнут бить, если я не попаду в обруч.
- Послушай, Магда, - тихо сказал Беппо, - хочешь сделать мне удовольствие?
- Даже два, если смогу.
- Так обещай мне, что ты не останешься в труппе, когда меня не будет...
- О, Беппо! - воскликнула девочка, закрывая руками лицо.
- Да, Магда. Поверь мне, я говорю это для твоего же блага. В последнее время я долго думал об этом, и я чувствую, что тебе не следует оставаться с этими людьми. Ты их еще хорошо не знаешь, но чем больше ты их будешь узнавать, тем меньше ты их будешь уважать и тем лучше поймешь меня. Я почти уверен, что твой дедушка не доверил бы тебя им. Когда я не знал его книгу, я был тоже несчастлив здесь, но тогда я не сознавал, как сознаю теперь, что эта жизнь нехорошая, не такая, которую я хотел бы прожить. Для тебя же, как девочки, это еще хуже.
- У меня тоже нет желания с ними оставаться, - в смущении произнесла Магдалина, - но что же мне делать? Куда идти?
- Это я не могу тебе сказать, - ответил Беппо, смутившись, - но, видишь ли, это выяснится. Господь Иисус позаботится о тебе, Он ведь всегда с нами. Обещай мне только, что ты воспользуешься первым удобным случаем, чтобы убежать отсюда. Тогда я буду спокойнее.
- Обещаю это тебе, - серьезно произнесла Магдалина, тронутая заботой своего друга о ней. - К тому же, - продолжала она, - мне очень трудно выносить Циску. Она становится все придирчивей ко мне, и как я ни молюсь, как ни борюсь, чувствую, что я ее не люблю. Я часто сержусь на нее, особенно если она смеется, когда хозяин меня бранит или бьет.
- Разве он бил тебя после того раза?
- Да, - мрачно ответила Магдалина. - Это несправедливо и жестоко!
- Бедная, - сказал Беппо,- ты не вынесешь долго такой жизни. Или ты сделаешься такой же хитрой и злой, как они. Нет, нет, уходи от них, как только представится для этого случай. А теперь не почитаешь ли ты мне из твоей книги то место, где говорится о многих обителях? Я все утро заранее радовался, что это услышу.
Магдалина открыла Евангелие от Иоанна и прочла из него всю четырнадцатую главу. Она читала ее медленно, тихим голосом, который несколько раз прерывался и дрожал при мысли о тех, которые опередили ее, попав в эти обители, представлявшихся ей такими прекрасными, такими светлыми.
Беппо слушал молча. Когда же по окончании главы Магдалина замолчала, он спросил:
- Маг да, что передать от тебя твоей матери? Пораженная этим неожиданным вопросом, девочка залилась слезами.
Беппо взял ее дружески за руку.
- Я не хотел тебя огорчить, - сказал он, - но я ведь скоро уйду. Может быть, Господь придет за мной ночью, и тогда мне не удастся тебя о чем-либо спросить.
- Расскажи маме и дедушке все, - сказала рыдая Магдалина. - Скажи им, что я их не забываю и что... я всегда буду стараться... быть хорошей девочкой...
- Как я их там узнаю? - произнес Беппо задумчиво.-Ведь я их никогда не видел. Магдалина об этом не подумала.
- Это правда, - ответила она, - но, может быть, они нас видят и подойдут к тебе, чтобы справиться обо мне.
- Да, или я могу спросить у Иисуса, - продолжил Беппо. - Он уж, конечно, их знает и укажет мне.
Дети разговаривали, пока солнце не стало спускаться за горизонт. Это напомнило Магдалине, что пора готовиться к вечернему представлению, но она не могла решиться уйти. Она стала на колени возле своего больного друга, не зная, как и чем она еще может помочь ему.
- Я не могу покинуть тебя, Беппо, - прошептала она. - О, если бы хоть раз хозяин освободил меня от выступления на сцене! У меня нет сил играть, когда я знаю, что ты здесь лежишь больной.
- Ведь это не в первый раз, - сказал Беппо с ласковой улыбкой. - Не беспокойся обо мне, Маг да, иди исполнять свою работу, если ты не можешь от нее освободиться, но если ты хочешь доставить мне удовольствие, оставь мне дедушкину книгу.
- Но ведь ты не умеешь читать, - удивилась Магдалина.
- Неважно, я люблю на нее смотреть и просто держать в руках, она говорит мне о Господе, и тогда мне не страшно...
- Не страшно чего?
- Умереть, - прошептал Беппо. - Иногда, вспоминая, каким я был дурным, я начинаю думать, что мне почти немыслимо попасть на небо. Тогда я думаю о разбойнике, ты помнишь? Иисус простил его. Он и меня простит, я чувствую это здесь, - прибавил он, кладя руку на сердце. - Но, глядя на книгу, я вспоминаю, что ты читала, и это помогает мне довериться Иисусу, и мне кажется, что Иисус около меня и говорит мне...
- Что ты тут делаешь, Магдалина? - вскричал Биричино, просунув голову во внутреннюю дверь, ведушую из конюшни пони в помещение Беппо. - Разве ты не слышала, как тебя звали? Я приготовлю лошадей, а ты поторопись накинуть на себя свои юбки. Иди скорее, если не хочешь иметь неприятностей!
- Иду, иду! - ответила испуганная Магдалина. - Прощай, Беппо, или, скорее, до свидания! - сказала она, вставая.
Он улыбнулся ей.
- Прощай. Смотри, не забудь своего обещания! Магдалина убежала. Дорогой она обернулась и помахала рукой. Грустно было у нее на душе в этот вечер. Какое-то предчувствие несчастья тяготило и давило сердце.
- Ты сильно опоздала, - сказала Циска, заканчивая свой туалет, - откуда это ты, девчонка?
Магдалина не ответила. Она оделась так быстро и ловко, что была готова как раз к тому времени, когда подошла ее очередь выйти на сцену. Но, тем не менее, она была рассеяна и не исполнила своей роли с присущей ей точностью. Бедная девочка, она еще не научилась одевать маску и смеяться, когда слезы были готовы хлынуть из глаз. Не раз нахмуренные брови с негодованием следившего за ней Каспаро и незаметные предостережения подходившего к ней иногда клоуна возвращали ее к действительности. Наконец, хорошо ли, плохо ли, она закончила свою роль в маленькой импровизированной комедии. Затем она еще танцевала и исполнила несколько прыжков на черном пони. Представление вскоре кончилось, толпа разошлась, и Магда могла незаметно исчезнуть с площадки. Она поспешила к фургону Беппо прямо в своем костюме наездницы. Приблизившись к нему, она увидела мальчика все в том же полулежачем положении. Его лицо было обращено к небу, исхудалые руки прижимали к груди маленькую книгу.
Грозовые тучи, столь сгустившие днем атмосферу, теперь рассеялись. На чистом небе сияла луна, легкий ветерок ласкал разгоряченные щеки девочки, когда она поднималась по ступенькам фургона.
- Как ты себя чувствуешь, Беппо? Я не могла лечь спать, не пожелав тебе спокойной ночи. Ты не спишь? - прибавила она, наклонившись к нему, но мальчик ничего не отвечал. Магдалина вдруг с криком отшатнулась назад. На ее испуганный возглас прибежал Биричино, только что поставивший пони в фургон.
- Что случилось? Не говоря ни слова, Магдалина указала на бледное лицо Беппо, казавшееся еще бледнее от падавшего на него серебристого света луны. Биричино тотчас понял, в чем дело.
- Бедный мальчик! - произнес он несвойственным ему тоном. - Все кончено, - прибавил он, тихонько положив руку на пальцы того, который, будучи лишен на земле домашнего очага, несколько минут назад вошел в Отчий дом.
- Разве он умер? - едва слышно прошептала Магдалина.
Прежде чем он успел ответить, раздался повелительный и раздраженный голос возле фургона:
- Что там еще случилось? Неужели этот мальчишка собьет с толку всех моих людей? Что ты тут делаешь, болтунья? - злобно обратился хозяин к Магдалине.
Тут заговорил Биричино.
- Посмотрите, хозяин, - сказал он твердым и вместе с тем почтительным голосом.
Хозяин взглянул. Гнев его улетучился. Что же его так смягчило?
Казалось, что Беппо спал спокойным сном. Его лицо приняло выражение неземного мира. Его уста улыбались. Весь он носил на себе отпечаток такого спокойствия, такого блаженства, что, глядя на него, хозяин проникся чувством невольного и почтительного страха.
Рыдания Магдалины привели его в себя. Он провел рукой по голове.
- Надо будет объявить людям и завтра похоронить его, - сказал он Биричино, который молча продолжал смотреть на своего товарища. - А ты, малышка, иди спать, давно пора, - прибавил он, обратившись к Магдалине.
- О, позвольте мне побыть здесь еще минутку, - умоляюще сказала она.
Он выразил свое согласие движением головы и удалился в задумчивости. Этот грубый и беспечный комедиант думал об улыбке Беппо, улыбке таинственной и блаженной, непонятной ему и против его желания преследовавшей его. Что же сделало мальчика таким счастливым при уходе из этого мира? Его, бедного, заброшенного мальчишку, лишенного семьи, защиты, жившего нищим и умершего в одиночестве? Откуда у него это выражение покоя?.. Смущение овладело хозяином, и ночью во сне он все еще видел пред собою улыбку умершего Беппо.
На другой день к вечеру в отдаленном углу кладбища соседнего маленького городка выкопали могилу. В нее был опущен простой гроб. Мальчик- подросток, небольшая девочка и собака были единственными участниками этой погребальной церемонии. Когда могильщик сравнял последние комья земли, девочка, опустившись на колени возле выросшего маленького бугорка, воскликнула, обливаясь слезами:
- О, Беппо, Беппо! Отчего ты не взял меня с собой? Я была бы так счастлива тоже умереть! - И она еще долго и неутешно рыдала.
- Пойдем, Магдалина, - позвал ее Биричино, смягчив свой голос. - Успокойся, бедняжку нельзя уже вернуть, тебе же, думаю, нисколько не будет легче, если ты потонешь в слезах. Это несчастье, которому мы не можем помочь, приходится только покориться.
Магдалина ничего не ответила. Что она могла сказать? Медленно последовала она за своим спутником к цыганскому табору. Она чувствовала себя очень одинокой. В этот вечер она с еще большей любовью прижала к своему сердцу книгу дедушки, с которой была теперь связана и память о Беппо.

Новые испытания

- Сколько ты еще думаешь лежать растянувшись, лентяйка?- насмешливо спросила однажды Циска Магдалину, лежавшую на своей жесткой постели с раненой при падении с лошади ногой.
- Пока не выздоровею, - лаконично ответила девочка.
- В таком случае это может долго продлиться. Ты уж найдешь способ притворяться больной.
- Неужели ты думаешь, что мне приятно оставаться здесь, ничего не делая?
- Я думаю, что ты охотнее будешь лежать, чем работать. Будь я хозяйка, я бы живо положила этому конец.
- Я знаю, что ты безжалостна.
- Правда? - сказала Циска, быстро повернувшись к говорившей. В ее глазах блеснула молния. - А я нахожу, что я слишком добра к тебе. У тебя счастья больше, чем ты его заслужила.
Магдалина не ответила. Она повернулась к перегородке и постаралась подавить глубокий вздох. Жизнь представлялась ей суровой и безотрадной. Ее сердце сжималось от сознания полного одиночества. Тяжело в десять лет не видеть около себя ни одного дружеского лица, не иметь возможности по- жать дружелюбно протянутую руку, а встречать только равнодушие, ненависть, презрение и жестокость, тогда как сердце нуждалось в поддержке и любви. Бедная Маг да! Со смертью Беппо ее жизнь сделалась еще безотраднее. Она больше не увлекалась ни своими играми, ни своими упражнениями. Даже пони более не интересовали ее. Хозяин часто бранил и бил ее. К тому же она имела "глупость", как выразился хозяин, при опасном прыжке упасть с лошади, и вот она лежит теперь, имея возле себя своего единственного друга Сиру, отказавшегося покинуть девочку. Между тем, за ее раной ухаживали, потому что девочка была нужна акробатам.
Юдифь приходила утром и вечером перевязывать рану, но она ни разу не сказала девочке ни одного ласкового слова. Частые появления Циски раздражали Магдалину, потому что молодая девушка осыпала ее язвительными насмешками и всякого рода упреками. Терпение ребенка часто подвергалось тяжкому испытанию. Магдалина все чаще и чаще убеждалась в справедливости слов Беппо и мысленно твердо решилась при первой возможности исполнить его последнее желание.
Циска только что окончила свой туалет, переодевшись в блестящий костюм танцовщицы. Золотые монетки бряцали при каждом ее движении. Ее глаза сверкали из-под красной повязки, которой она завязала свои волосы. Она была красива в этом одеянии, и смуглая цыганка это хорошо сознавала. С гордой улыбкой она, наконец, отвернулась от висевшего на перегородке маленького зеркала, собираясь выходить, но, идя к выходу, наступила на лапу Сиру, и тот громко взвизгнул.
- Гадкое животное! - раздраженно вскричала Циска, сильно пнув его ногой. - Вечно у меня на дороге!
- Прекрати! Ты не имеешь никакого права его трогать! Это ты виновата, что он завизжал, - вскричала Магдалина, протянув руку. У нее был вид, как будто она собиралась ударить Циску.
- Что ты говоришь? - взвизгнула та. - Я не имею права бить эту дряную собаку? Как бы не так!
Вот тебе за твою дерзость! - И она дала Магдалине звонкую пощечину. Затем, быстро открыв дверь, она вытолкнула из фургона собаку, не обращая внимание на ее рычание.
- Ты злая, злая! - воскликнула Магдалина, побледнев от гнева. Не будучи в состоянии удержаться, она осыпала цыганку потоком бранных слов, на которые та ответила лишь презрительным смехом.
Подобные сцены случались, увы, часто. И дня не проходило, чтобы Циска не вызывала Магдалину на ссору и не настраивала бы хозяина против нее.
Не успела Магда прийти в себя от охватившего ее порыва гнева по поводу только что описанной сцены, как дверь фургона широко распахнулась, и во- шел Каспаро. Суровое выражение его лица не предвещало ничего доброго.
- Ты все еще лежишь? - сказал он резко. - Тебе давно пора выздороветь. Встань-ка, я хочу посмотреть, как ты ходишь.
Магдалина не осмелилась возразить. Дрожа, она встала и сделала несколько шагов в узком пространстве.
- По-моему, тебе гораздо лучше, лентяйка. Что еще мешает тебе взяться снова за работу?
- Но, - ответила девочка, - мне еще больно становиться на ногу, я не могу еще на нее опираться.
- Ну, это все отговорки! Завтра же явишься на тренировку. Я не намерен тебя кормить, пока ты не работаешь.
И цыган ушел. Магдалина глубоко вздохнула и горько заплакала.
- Это все Циска, - шептала она, - это она сказала хозяину, что я поправилась. Но это неправда! Она такая злая. О, я не хочу оставаться здесь.
Сокрушаясь в одиночестве, она вдруг почувствовала холодное прикосновение к своей руке. Это был Сира, который проскользнул в дверь за хозяином и теперь хотел ее утешить.
- Это ты, мой бедный Сира! Я тебя так люблю! - сказала Магдалина, обнимая большую голову собаки. - Что бы я без тебя здесь делала? Но мы с тобой скоро уйдем от этих дурных людей, которые нас ненавидят, не правда ли?
Собака глядела на нее своими умными глазами, виляя в знак согласия хвостом и, лизнув ей еще раз в знак признательности руки, легла подле нее, как бы говоря: "Я-то уж тебя не покину!"
Последующие дни были очень тяжелы для Магдалины. Нога ее еще болела, но ее заставляли играть в комедиях. Ее освободили только от выполнения скачков на лошади, так как это было ей все же не под силу.
Магдалина чувствовала себя все более одинокой, все более несчастной среди цыган. Биричино, правда, был добр к ней; всякий раз при встрече он дружески с ней разговаривал, а при случае и оказывал маленькие услуги. Но легкомысленный, беспечный характер клоуна мешал Магдалине довериться ему. Кроме того, он был гораздо старше ее, и уже это одно служило препятствием к их сближению, а молодых людей труппы Магдалина инстинктивно сторонилась. Несмотря на всю свою молодость и неопытность, она не могла не возмущаться многими их выходками и разговорами. Первые впечатления, полученные в детстве, первые вложенные в сердце принципы оставляют такие глубокие и прочные следы, что требуется много лет, чтобы их притупить или уничтожить. Магдалина всегда жила в среде бедных, но честных людей. Этого она не могла забыть. Однако до сих пор она не подозревала комедиантов в нечестности. Она знала, что они резки, грубы и даже жестоки, но, хотя некоторые их приёмы удивляли ее, она не думала, что они были ворами. Теперь же ее ожидало неприятное и неожиданное открытие на этот счет.
Однажды вечером, когда нога ее еще не вполне зажила, было назначено большое представление на площади города Ивердона. После маленькой комедии Циска начала танцевать испанский танец, и когда публика, позабыв от восхищения все на свете, любовалась дикой красотой молодой цыганки, ее грациозными позами, ее гибкими и вкрадчивыми, как у кошки, движениями, Юдифь, позвав Магдалину, велела ей начать обход публики с тарелкой для сбора оплаты за зрелище. Пока девочка, одетая в красивый костюм красной шапочки, обходила толпу, Юдифь последовала за Магдой с равнодушным, как казалось, видом и, пользуясь тем, что внимание зрителей было обращено на маленькую сборщицу, она с ловкостью профессионального карманника вытаскивала у людей различные вещи, такие, как табакерки, носовые платки и кошельки. Когда Магдалина поднесла тарелку одному человеку, одетому в платье из материи домашнего ткачества, она увидела вдруг за его спиной Юдифь.
- Ах да, ты собираешь плату, малютка? Подожди, - сказал крестьянин на местном наречии, - у меня есть еще для тебя десять сантимов.
Говоря это, добряк порылся в кармане своего жилета и вытащил из него маленький кожаный кошелек. Открыв его, он высыпал несколько пятифранковых монет на ладонь, нашел между ними двадцать сантимов, дал их ребенку и положил кошелек на место. Магдалина поблагодарила его и уже хотела продолжить сбор, как вдруг увидела, что Юдифь сунула свою руку в карман крестьянина, чтобы вытащить кошелек. Девочка вскрикнула. Ее широко открытые, направленные на Юдифь глаза привлекли всеобщее внимание. Все головы обратились в их сторону. С невозмутимым хладнокровием Юдифь приблизилась к девочке.
- Что случилось? У тебя, вероятно, опять заболела нога?
Магдалина не могла выговорить ни слова.
- Пойдем со мною, - сказала ей Юдифь, - я положу на твою рану мазь.
И взяв девочку за руку, она вывела ее из рядов зрителей. Затем выражение ее лица быстро изменилось.
- Змея! - прошипела она сквозь зубы. - Разве ты не могла помолчать? Еще недоставало, чтобы из-за твоего крика меня схватили жандармы. Так- то ты отплачиваешь за все добро, которое тебе сделали?
- Но, - сказала Магдалина дрожа, - ведь это - воровство!
- Да какое тебе до этого дело? - резко ответила лукавая женщина.
- Воровство - дурное дело! - решительно возразила девочка, поднимая на нее свои большие глаза. Перед этим чистым и ясным взглядом старуха была вынуждена опустить голову. Злость овладела ею.
- Повтори-ка это еще раз! - вскричала она, тряся Магдалину за плечо.
- Да, - сказала девочка в порыве негодования, росшего по мере увеличения гнева Юдифи, - я знаю, что это дурно. Дедушка это мне всегда говорил, и мама тоже!
Вместо ответа злая женщина дала Магде сильную пощечину. Она собиралась было дать еще и вторую, но Сира, вдруг очутившийся возле своей хозяйки, вонзил острые зубы в руку мегеры. Только вмешательство Магдалины, испугавшейся смелости своей собаки, заставило Сиру выпустить руку старухи. Юдифь позеленела от бешенства и боли. Она с ненавистью посмотрела на девочку и, обматывая платком свою окровавленную руку, сказала:
- Я вам обоим это запомню. Ты узнаешь, что значит называть нас ворами!
Она многое бы еще наговорила Магдалине, если бы последняя, не слушая ее, не взяла бы своей тарелки, чтобы продолжить работу. Ребенок старался вопреки своему внутреннему состоянию улыбаться и казаться веселым. Но потом, отнеся выручку хозяину, Магда бросилась на свою постель и долго плакала, уткнувшись лицом в бок последовавшему за ней Сиры.
- Что со мной будет? - с тоской повторяла девочка. - Завтра они, наверное, будут меня бить и, конечно же, начнут мстить Сиру... О, если бы я знала, куда идти и что делать!
Вдруг среди отчаяния и одиночества она как бы услышала голос в сердце своем, шептавший: "Мужайся, дочь моя, Господь усмотрит!"
"Господь усмотрит", - эти слова так часто повторял ее старый дедушка, всегда бодрый, всегда доверявшийся Богу! Когда Магдалина вспомнила о Боге, она сложила руки, склонила голову и помолилась со всей горячностью своего детского сердца. Несколько утешенная в своем тяжком горе, она легла спать. "Конечно, Бог мне поможет, - думала она. - Он всегда это делает. Дедушка мне так говорил, и я верю этому!" И она заснула с чувством, что она больше не одинока.
Да, Бог оберегал ее, так как на другой день девочку не ожидали побои: ее оставили в покое. Правда, Юдифь, мрачная и угрюмая, не разговаривала с ней, даже хозяин не заговорил с ней о вчерашнем происшествии. Забыли ли они ее вчерашний протест? Девочка этого не знала. Она только понимала, что Отец небесный печется о ней. К тому же, в этот самый день походный цирк был разобран, и труппа покинула Ивердон, переходя с места на место вдоль Невшательского озера.

Сира

В один чудный сентябрьский вечер по пыльной дороге, ведущей из города А в местечко Б, катились фургоны. Солнце уже почти исчезло за мрачным хребтом Юры, но оно еще бросало последние лучи на лазурные воды озера, при этом далекие снежные вершины гор оделись в пурпур и золото. Деревня притихла, как бы утомясь от сильной дневной жары, необыкновенной для осенней поры. Слышалась лишь мерная поступь лошадей, тащившихся по дорожной пыли с опущенными головами, да изредка раздавалось щелканье кнута.
Магдалина и Сира одиноко плелись пешком за фургонами. Даже не будучи уроженкой Швейцарии, девочка не могла налюбоваться чудной картиной, развернувшейся перед ней. Она наслаждалась ее прелестью, с радостью вдыхая освежающее веяние ветерка, пропитанное запахом скошенной травы и сосен. Она смотрела на озеро, на еще зеленевшие не смотря на зной луга, на дубовый лес, стоявший справа и манивший к себе своею тенью и таинственностью. Она не могла оторвать глаз от сверкающей снегами горной цепи, окружившей озеро как бы бриллиантовым поясом и еще более подчеркивающий его магическую красоту.
Сама того не сознавая, Магдалина обладала художественной натурой. Она страстно любила природу и всегда чувствовала себя счастливее и спокойнее в ее окружении. Лошади с трудом продвигались вперед вдоль дороги, окаймленной вишневыми деревьями. Становилось темно, дорога шла незаметно в гору. Вдруг среди зелени показались коричневые и красные крыши нескольких домиков.
- Вот и деревня, - сказал хозяин, шедший во главе маленького каравана, - здесь, конечно, большой выгоды нам не будет, но ввиду позднего времени мы расположимся здесь на ночь.
Еще несколько оборотов колес и фургоны въехали в деревню, разделенную широкой улицей. Они проехали мимо фруктового сада, примыкавшего к господской усадьбе, ворота которой они тоже вскоре миновали. Затем хозяин увидел липу, посаженную посреди перекрестка и образовавшую там таким образом нечто вроде площади перед гостиницей, привлекавшей внимание путешественников своей белой лицевой стороной и зелеными ставнями. Здесь хозяин остановился и пошел узнать, где ему можно будет расположиться. Не особенно любезно ему указали на луг, расположенный у выхода из деревни около озера, смежный с красивой поляной, обсаженной чудными ореховыми деревьями. Почва была гладкая и удобная для походного цирка. Вскоре труппа устроилась на ночлег.
Пока Юдифь варила суп, к группе цыган подошел добродушный на вид господин среднего роста и с любопытством стал их разглядывать.
Магдалина села в сторонке. Она играла с Сиром, бросая ему маленькие сломанные веточки, камни и все, что ей попадало под руку, заставляя его все это приносить ей. Умное животное, прыгая, возвращалось к Магде с брошенными предметами.
Незнакомец, по-видимому, заинтересовался этой игрой: он следил за каждым движением собаки, явно любуясь ею.
Между тем, хозяин налаживал цирк. Распряженные лошади свободно паслись на короткой и жесткой траве. Биричино с серьезным видом чистил своих пони. Принес им воды и постлал на ночь солому. Несколько мальчиков под предлогом оказания помощи толкались возле Юдифи, надеясь получить что-нибудь. Она развела большой огонь, над которым повесила на двух вбитых в землю кольях большой котел, туда вылила содержимое нескольких горшков и принялась всю эту смесь размешивать деревянной ложкой. Вечер проходил как сотни других, пережитых Магдой с труппой.
Наконец наступила ночь, чудная осенняя ночь, прохладная, прозрачная, тихая. Цыганский табор представлял из себя живописное зрелище. Поддерживаемый все время маленькими помощниками Юдифи огонь разгорался все ярче и ярче в темной ночи. Подобно фантастическим теням, мужчины и женщины ходили взад и вперед перед огнем, освещавшим неровным светом их загорелые лица.
Господин, наблюдавший за цыганами, сидел все на том же месте. Однако теперь он был не один; все дети деревни - а их оказалось немало в местечке Б., собрались вокруг него.
Они с удивлением смотрели на цыган, подталкивая друг друга локтями и смеясь всякий раз, когда Юдифь, поднимая вверх ложку, произносила, обращаясь к своим спутникам, отрывистые слова на незнакомом языке, или же когда хозяин отдавал какое-либо приказание своим звонким и решительным голосом.
Магдалина и Сира приблизились к походному лагерю. В ожидании ужина девочка села на одну из ступенек фургона, служившего ей спальней. Она была вне круга, освещенного пламенем костра, и потому оставалась незаметной, но Сира, любивший тепло, улегся у огня и, моргая глазами, с видом философа вглядывался в пламя. Время от времени он, как бы находя, что огонь слишком жаркий, открывал свою красную пасть, глубоко вздыхал и отодвигался от костра, чтобы вскоре опять вернуться на свое место. Хотя все его недолюбливали, но все-таки оставляли в покое, и этим он был обязан своим белым острым зубам. Сидя на пне, хозяин весело разговаривал с Циской, вдруг он услыхал обращенные к нему слова, заставившие его обернуться.
- У вас чудная собака, друг мой, - протяжно произнес незнакомец, о котором мы уже упоминали.
Хозяин встал и недоверчиво, хотя и не без некоторого любопытства, поклонился незнакомцу.
- Вы, вероятно, очень дорого цените вашу собаку.
- Да, сударь, это редкое животное, и оно прекрасно обучено, - развязно ответил хозяин.
- Вы не согласились бы продать ее? Юдифь быстро взглянула на своего сына. Поняв ее многозначительный взгляд и убежденный, что Магдалины нет поблизости, он нагло ответил:
- Почему нет. У меня есть другие собаки, не такие, правда, хорошие, но не менее полезные. Если вы предложите за нее хорошую цену, я не прочь ее вам продать.
- Сколько же вы за нее хотите?
Хозяин назначил высокую цену. Незнакомец немного поторговался для вида, и наконец они сошлись на цене в пятьдесят франков.
- Могу я прямо сейчас взять собаку с собой? - спросил покупатель. - Вы проводите меня до дому, и я заплачу вам деньги.
Хозяин готов был согласиться, но его остановили два о чем-то горячо спорящих голоса. То были Магдалина, в страхе бросившаяся освобождать своего друга, и Циска, перехватившая ее на пути. У молодой цыганки была железная рука. Напрасно порывалась Магда вырваться от нее.
- Отпусти меня - это моя собака! Я не хочу ее продавать!
- Молчи, или я прибью тебя! - кричала Циска. - Это тебя не касается.
Хозяин понял, что следует положить конец этой сцене, чтобы скрыть ее от незнакомца. Он встал так, чтобы заслонить собою споривших девушек, и тихо сказал покупателю:
- Одна маленькая девочка очень привязана к собаке, и так как она в эту минуту здесь, я не хотел бы причинить ей горе. Приходите завтра в восемь часов, и пока она будет занята выполнением своей роли на сцене нашего театра, я передам вам собаку или приведу ее к вам.
- Хорошо, - сказал довольным тоном незнакомец, - я вернусь завтра в восемь часов вечера. Прощайте, мои милые! - С этими словами он удалился тихими шагами, приласкав по дороге Сиру, позволившего себя погладить.
Пока хозяин провожал незнакомца, Магдалине удалось наконец вырваться из рук Циски. Одним прыжком она очутилась между хозяином и собакой. Она была бледна, ее глаза метали молнии.
- Вы не имеете права продавать Сиру, он принадлежит мне! - с твердостью произнесла она.
- А кто тебе говорит, что я хочу его продать? - рассмеялся хозяин. - Разве ты не видишь, что барин ушел?
Магдалина не слышала конца разговора, поэтому она не знала, что и подумать. Ее инстинкт, однако, подсказывал ей не доверяться хозяину. Она в нерешимости посмотрела на него.
- Но вы мне обещаете не продавать его? Он не принадлежит вам.
Хозяин пожал плечами и недружелюбно посмотрел на нее.
- Ты забываешься, девочка, - сказал он свойственным ему резким голосом. - Помни, что вас обоих я взял к себе из милости и что если твое злое животное позволяет себе рычать и кусаться, то я оставляю за собой право избавиться от него, не спрашивая на то твоего разрешения. Теперь убирайся и оставь меня в покое.
- Да, да, - проворчала Юдифь, - и чем дальше, тем лучше.
Злая женщина, она ничего не забывала. Магдалина поняла, что если ее и оставили в покое на несколько дней, это не помешает им впоследствии выместить на ней злобу. Она ушла в сильном огорчении, держа Сиру за ошейник и опасаясь, что его у нее отнимут. "Больше он от меня не отойдет, - говорила она себе, - я ни на минуту не выпущу его из виду".
Несмотря на мучивший ее голод, она предпочла остаться на этот раз без супа. Биричино, проходивший мимо нее со своей порцией ужина, увидел ее сидящей за фургонами и обеими руками обнимающей Сиру. Ее взгляд горел негодованием, губы были сжаты. Он остановился пред ней.
- Разве ты забыла, что пора ужинать? Девочка покачала головой.
- Так чего же ты не идешь за супом? Не мучь себя так из-за собаки, ведь этим ты горю не поможешь.
- Ты уверен, что хозяин не продаст ее старому господину?
Биричино, слышавший весь вышеприведенный разговор, не знал, что сказать. Ему было жаль Магдалину, и в то же время он не хотел ее обманывать.
-- Не думай об этом и ешь суп, - сказал он, наконец, ставя на колени ребенка свою красную глиняную миску. Магдалина с благодарностью посмотрела на него.
- О, благодарю, - сказала она, - а ты, Биричино, останешься без ужина?
В ответ на это Биричино свистнул особым, свойственным ему образом.
- Ну, старуха даст мне еще сколько угодно порций супа. Она ко мне благоволит с тех пор, как я ей сказал, что она очень хорошо сохранилась для своих лет. Конечно, на самом деле я этого не нахожу! - прибавил клоун с комической гримасой, заставившей Магдалину засмеяться.
- Но, - продолжал шутник, - когда хочешь беречь свой желудок, необходимо быть в хороших отношениях с кухаркой. Ты еще не научилась этому, девочка, и поэтому тебе не везет. Это жаль, потому что ты миленькая девочка. Года через три, - прибавил он, выразительно прицокивая, - ты сделаешься достойной соперницей той...
Неизвестно, сколько еще времени продолжал бы говорить Биричино (болтливость Биричино была, несомненно, одним из главных талантов клоуна), если бы Магдалина не кончила свой ужин, не забыв поделиться им по своему обыкновению с Сиром, и не протянула бы Биричино пустую миску, еще раз поблагодарив его.
- Хорошо, хорошо, не благодари столько раз. Я пойду загляну в котел, - сказал Биричино, - а ты, Магда, - продолжал он шепотом, - береги свою собаку особенно завтра вечером. - Затем он ушел, посмотрев на нее выразительным взглядом.
Оставшись одна, Магдалина предалась своим мыслям. Она столько пролила слез в течение своей короткой жизни, что они уже не текли так легко из ее глаз, но беспокойство овладело ее сердцем.
Она многое перенесла от акробатов, пора было положить этому конец. Несправедливое отношение к ней хозяина и Юдифи много раз возмущало ее, но этот удар особенно поразил ее сердце: ей предстояло потерять своего последнего друга. Этого она не могла допустить. Все ее существо протестовало при мысли покинуть верного друга дедушки, своего верного друга, отдав его незнакомому человеку, который, возможно, не будет его любить, не будет о нем заботиться. О нет, собака была для нее единственным сокровищем, для этого же господина она не имела большого значения; значит, Сира был бы несчастен... Да как она будет без него жить? Она даже подумать об этом боялась. Во что бы то ни стало собаку следовало спасти, но как?..
Это был трудный вопрос, который занимал все мысли маленькой Магдалины, но решение не находилось. Девочка ясно сознавала только то, что у нее хотят отнять Сиру, ничего другого не приходило ей на ум. Пришло время ложиться спать. Девочка уложила собаку возле себя, несмотря на насмешки Циски, объявившей, что она не желает спать в соседстве с этим псом. Но когда молодая цыганка, сопровождая слова действием, хотела выгнать собаку из фургона, Магдалина вмиг загородила ей выход.
- Не тронь его, Циска, - сказала она спокойным голосом, в котором слышалась скрытая угроза, - он тебе ничего не сделает, оставь нас в покое только на одну ночь.
Во взгляде ребенка было что-то, что поразило молодую девушку. Она почувствовала, что на этот раз лучше уступить.
- Хорошо, на сегодняя согласна, - проворчала она наконец, - но больще не смей приводить ее в мою комнату.
Магдалина ничего не ответила. Она легла на свой тюфяк и обняла пуделя, прошептав: "Завтра, да, завтра, друг мой, мы не будем больше их стеснять нашим присутствием... Увы, где мы будем? Кто примет нас к себе? " И две крупные слезы скатились на шею Сире, который в знак утешения лизнул своим розовым языком щеку девочки.
Магдалина долго не могла заснуть. Когда сон, наконец, смежил ее веки, кошмары не давали ей всю ночь покоя. Она почти обрадовалась наступлению утра, хотя действительность для нее была не утешительнее снов. Сира смотрел на нее, весело и дружелюбно виляя хвостом.
- Я спасу тебя, непременно спасу, - шепнула девочка ему на ухо, - я ни за что не отдам тебя тому старому господину.

Деревенская церковь

Наступила суббота. Походный цирк готовился к вечернему представлению, вызывая великую радость деревенских мальчишек, которые, освободившись от школьных занятий, то и дело прибегали посмотреть на таинственные приготовления к представлению, возвещенному еще утром при звуках дудки и кастаньет.
Напрасно Магдалина все утро искала случая исчезнуть, за нею следили... Ею начинало овладевать беспокойство. Она не знала, на что ей решиться, как вдруг раздался раздраженный голос Юдифи, которая искала и не находила поварят.
- Куда же они делись? - ворчала она. - Конечно, они прячутся где-нибудь, когда они нужны! Я не могу уйти отсюда, а между тем мне нужно молоко!
При этих словах ее взгляд упал на Магдалину, сидевшую на старом пне.
- Если бы хоть эта дрянная девчонка годилась на что-нибудь полезное, - процедила она сквозь зубы.
Магдалина встала и после некоторого колебания подошла к Юдифи.
- Не могу ли я исполнить какое-либо поручение? - спросила она, тогда как сердце ее замирало от страха и надежды.
Юдифь посмотрела на нее с презрением.
- Сумеешь ли ты пойти купить горшок молока? - грубо спросила она.
- Конечно, - ответила Магдалина, принимая из рук старухи жестяной кувшин, предназначенный для этого питательного напитка.
- Вот, возьми деньги. Я думаю, что тебе хватит этого, а главное, торопись, сегодня у меня мало времени, потому что мы должны рано ужинать.
- Пожалуй, было бы лучше не посылать девочку за молоком, - говорила себе Юдифь, видя, как Магдалина поспешно удалялась по направлению деревни. - Сын просил меня особенно сегодня не выпускать ее из виду. Но это пустяки! Куда она от нас убежит, кто ее к себе примет?
Юдифь и не думала о том, что существует Некто, заботящийся о сиротке. Его око заботливо бодрствует над ней. Рука, в тысячу раз сильнее Юдифи, готова оказать ей помощь.
Магда шла скорым шагом. Сира неотступно следовал за ней. Лишь только достигнув угла улицы и убедившись, что зоркие глаза цыганки не могли ее больше видеть, она поставила кружку на выступ стены и принялась рассматривать окружавшую ее местность. Она чувствовала, что ее решительный час настал. Сердце у нее сильно билось. Она со страхом вглядывалась в каждого из проходивших мимо нее людей. Ей казалось, что все ее планы можно было прочесть на ее лице и что люди донесут на нее... Куда идти? Где скрыться? С тоскою задавала она себе эти вопросы, идя по улице, по обеим сторонам которой возвышались опрятные домики и ухоженные сады. Вот она и перед описанной нами гостиницей. Немного далее - красивый бассейн, вода из которого стекает по шести желобам. Около бассейна толпились прачки, перебрасываясь громкими шутками, которые заглушали шум падающей воды. Тут же чисто одетые хозяйки с засученными рукавами и белыми передниками мыли в воде овощи, купленные ими к воскресенью, или же чистили кухонную посуду.
Магдалина прошла мимо кумушек, поглощенных своей болтовней и не заметивших ее. Немного далее, направо, девочка увидела пред собой маленькую деревенскую церковь, закрытую наполовину липовой аллеей. Когда Магдалина приблизилась к церкви, начали звонить в колокола, созывая на богослужение.
Она поднялась на четыре или пять ступенек, ведущих во двор, который был огражден покрытым травой забором. Сама церковь, необыкновенно простая, отличалась, однако, красивой дверью в готическом стиле, украшенной по бокам изваяниями из желтоватого камня, из которого была построена церковь. Низкая и широкая колокольня не отличалась изящностью, голубой циферблат часов не гармонировал с зелеными ставнями единственного окна башни. Но в общем церковь была живописна, оригинальна и, конечно, мила сердцу людей, родившихся и выросших под звон ее колоколов.
Бедная одинокая девочка подошла к широко раскрытым дверям. "Не войти ли сюда? - спросила она себя. - Не Божий ли это дом? Раз у меня нет крова, попробую здесь укрыться. Наш небесный Отец непременно сохранит меня. Хозяин не будет здесь меня искать", - продолжала она размышлять, бросая вокруг себя боязливый взгляд и вступая на паперть церкви.
Действительно, она была одна... Она робко вошла. Направо от двери она увидела темный угол, куда были поставлены лишние скамейки, подставки и тому подобные вещи. В глубине находилась ведущая на колокольню лестница. Здесь и укрылась сиротка от нескромных взглядов. Она забилась в уголок, защищенный старым пюпитром, и вот она в безопасности. Рядом с ней сел Сира. Пес недолюбливал звона колоколов и начал тихонько подвывать, но Магдалина зажала ему пасть своей маленькой ручкой, и к моменту, когда в церковь вступил пастор в сопровождении служителей, она успокоила его.
Не оправившись еще от своего волнения, Магдалина была не в силах вникать в богослужение. Ясные, отчетливые слова пастора долетали до нее, но она не слышала их. Все ее мысли были поглощены одним желанием: остаться незамеченной до отъезда труппы актеров, которая - она это знала - уезжает завтра на рассвете. Уедут ли цыгане или будут ее искать?... "Кто знает, - говорила она себе, - они способны и остаться здесь, и тогда, может быть, они найдут меня".
- О Боже, - прошептала сиротка, - сжалься надо мной! Сохрани меня! Не допусти, чтобы эти злые люди нашли меня в Твоем доме!
Успокойся, дитя! Бог, к которому ты взываешь, никогда не покидал тех, которые отдают себя в Его руки! Только жди и верь!
Служба кончилась. Дрожащая от волнения, Магдалина видела, как в двух шагах от нее прошел старый звонарь, медленно спустившись с колокольни по ветхой лестнице. Он и не подозревал, что среди всякого рода обломков, собранных в темном углу, пряталось человеческое существо. Он выпустил из церкви прихожан, пастора и наконец вышел сам, и Магдалина услышала, как ключ повернулся в замке... Теперь она испытала чувство радости при мысли, что она спасена, хотя в данную минуту она и была заперта в церкви.
Было около четырех часов дня. Солнечные лучи еще освещали церковь, пробиваясь через обращенное на запад окно. На зеленых занавесях, на пустых скамьях и на только что отделанной кафедре, которой немало гордились жители этой деревни, переливались золотые потоки. Опасаясь нового появления звонаря, Магдалина не решалась покинуть свое убежище.
На церковных часах пробило пять, шесть, наконец, семь часов. Девочка оставалась неподвижной, прижимая к себе голову собаки. Какое-то оцепенение овладело ею. Время тянулось бесконечно. К тому же ничем не нарушаемая тишина, царившая под этими сводами, и постепенно сгущавшаяся тьма начинали угнетать Магдалину. Она не была боязливой девочкой, но кто не почувствовал бы себя жутко в полном одиночестве в таком месте, где малейший звук сопровождался глухим, таинственным гулом?
По мере приближения ночи мужество покидало Магдалину. Она спрашивала себя, как она переживет ночь под этими мрачными сводами. Голод начинал мучить ее. Чтобы чем-нибудь утолить его, она пошарила в своем кармане, и нашла там корку хлеба, которую разделила с Сиром, но это было так мало, а больше у нее ничего не было! Вывернув свои карманы в поисках оставшихся крошек, Магдалина положила руку на свое сокровище, не покидавшее ее с тех пор, как она задумала бежать. Да, книга дедушки была с ней, и, прижимая ее к себе, она почувствовала радость от сознания присутствия Друга, ограждавшего ее от всякого зла. Постепенно страхи ее рассеялись, и вскоре маленькая сиротка уже спала в доме своего небесного Отца...
Громкий лай Сиры прервал ее сон. Через мгновение открылась дверь, и старый звонарь с фонарем в руке остановился, недоумевая, откуда может ночью попасть собака в здание, наглухо закрытое со всех сторон.
Желая унять собаку, Магдалина бросилась вперед и задела прислоненную к стене скамейку, которая с шумом упала на пол.
Растерявшийся старый звонарь испуганно воскликнул:
- Кто там?
Несмотря на свой престарелый возраст и то, что он многое пережил на своем веку, его голос слегка дрожал. Испугавшись не менее его, Магдалина осталась неподвижной, закрывая обеими руками пасть грозно рычавшего Сира. Остановившись на пороге, церковный сторож не знал, идти ли ему вперед или спасаться от невидимого врага. Наконец, ему стало стыдно, что он поддался страху.
"Никогда я еще не дрожал перед опасностью. Не будь трусом, Людовик, на шестидесятом году своей жизни. Надо посмотреть, что означает весь этот шум. Верно, какая-нибудь собака забралась в церковь".
Пробормотав это вполголоса, Людовик, подняв свой фонарь, осторожно приблизился к месту, где раздался шум. При слабом огне фонаря он увидел перед собой два больших черных глаза на бледном детском лице, взгляд которых выражал мольбу и отчаяние и напоминал взор затравленного охотником зверя. Затем он разглядел и собаку, имевшей одновременно грозный и добродушный вид.
Звонарь остановился в удивлении.
- Что ты тут делаешь? - спросил он наконец. - Как ты сюда попала?
Магдалина дрожала всем телом. Она сложила в мольбе руки:
- О, сударь, сделайте милость, сжальтесь надо мной, не гоните меня! Позвольте мне остаться здесь, иначе злые люди опять возьмут меня к себе!
Отпущенный на свободу, Сира подошел к Людовику, обнюхивая его. Звонарь попятился назад.
- Собака у тебя злая?
Получив отрицательный ответ, он приблизился к девочке и начал обстоятельно обо всем ее расспрашивать. Та рассказала все, ничего не утаив. Если в первую минуту грубый голос сторожа и напугал ее, то теперь открытое и доброе выражение его лица возвратило ей мужество. Внутренний голос подсказывал ей, что ему она может довериться.
- Так ты, значит, одна одинешенька, без родителей и без друзей?
- У меня нет никого на свете, кроме Сиры, - сказала она, с любовью глядя на собаку.
Собака, тщательно обнюхав звонаря и, видимо, удовлетворившись этим, села перед двумя собеседниками и смотрела на них, виляя хвостом.
- Да ты, кажется, хороший песик, - сказал Людовик, нагибаясь, чтобы поласкать Сиру, - но одного тебя, видишь ли, мало для счастья. Люди нуждаются в общении с человеком. Хотя, - прибавил он в раздумьи, - случается, что люди бывают грубее вас, животных. Но что же это я, - воскликнул он с живостью, - мои часы уже давно показывают десять, а я и забыл позвонить! Мне надо скорее взобраться на колокольню, а потом я спущусь, и мы подумаем, что с тобой делать.
Мысли старого звонаря, взбирающегося по узкой лестнице на башню, не были радостны.
- Только этого недоставало! - вздыхал он. - Еще одну бедную придется содержать нашей церкви, а у нас и без нее много брошенных детей. Всюду такая масса ребят! Куда ее деть, эту девчушку? Что скажет Сюзетта?
Мучаясь этими мыслями, звонарь потянул веревку. Мы не решились бы утверждать, что звон колоколов, вдруг нарушивших ночную тишину, отличался на этот раз обычной равномерностью. Окончив звонить, Людовик, не спеша, спустился вниз и, сойдя с лестницы, остановился пред Магдалиной, ожидавшей его со смешанным чувством страха и надежды.
- Что с тобой делать? - произнес он неуверенным тоном, как бы говоря сам с собой.
- Не можете ли вы меня до утра оставить здесь?
- Тебя оставить здесь? Тебе не будет страшно?
- О, нет, мне гораздо страшнее мысль попасть снова к акробатам, - дрожа ответила она, - и мне не хотелось бы уходить из церкви до их отъезда.
Людовик немного подумал.
- Ты, пожалуй, права, - сказал он, наконец, - оставайся спокойно в этом углу. В три часа ночи я снова приду звонить в колокол, но это тебя, конечно, не испугает. Завтра я пойду в ту сторону, где стоит походный цирк, и когда узнаю, что он уехал, я извещу тебя. Итак, не бойся и поспи, если можешь.
Приветливо улыбнувшись девочке, звонарь исчез., Магдалина ободрилась. Она уже не чувствовала себя такой одинокой. Вскоре она опять заснула крепким сном.
Что касается Людовика, то он тоже немало пережил в своей жизни.
Выйдя из церкви с фонарем в руке, он направился к низкому и узкому домику привлекательного вида, окруженному маленьким садом. В нем помещалась лавка. В эти вечерние часы она была закрыта, по крайней мере, казалась закрытой, потому что Людовик без труда открыл одну половину скрипучей двери и исчез в доме. Все погрузилось опять в тишину.
Однако в одном из домов горел огонек, и если бы нашелся человек, подслушивающий у окна, он услышал бы голоса двух оживленно разговаривающих людей, задержавшихся с беседой до поздней ночи. Войдем, читатель, в этот домик и познакомимся поближе с обитателями этого скромного жилища.

Тетушка Сюзетта

Людовик Дагон, крепко закрыв деревянные ставни, прилаженные изнутри к окнам лавки, повернул ключ, задвинул задвижку и, минуя маленький магазин, наполненный необходимыми в деревне предметами мануфактуры и сельскохозяйственной утвари, вошел в довольно просторную кухню. В камине тлели еще несколько поленьев. В подвешенном на крючке котле весело кипела вода. На белом деревянном столе безукоризненной чистоты горела лампа, а возле стола в большом старинном кресле с прямой спинкой сидела и быстро вязала не менее старая, чем кресло, и прямо державшаяся женщина.
Ее легко можно было бы принять за статую, так она была неподвижна и строга на вид. Она была одета в платье из коричневого коленкора, большой белый передник и накрест завязанный платок, греющий спину. Большой белый чепчик покрывал ее голову. Это была Сюзетта Дагон, сестра Людовика. При входе брата она положила свое вязание на колени и, воткнув в свои седые волосы одну из спиц, подняла на него глаза.
- Скажи, пожалуйста, Людовик, - сказала она старческим голосом, - что с тобой, стариком, случилось? Я думала, что никогда тебя не дождусь! Ты, верно, зашел по дороге к друзьям поразвлечься? В твои-то годы было бы странно...
- Да, - ответил Людовик, гася фонарь, который он поставил на деревянный столик у двери, - я нимало не расположен заниматься пустяками, мне не до этого.
- Но что же тебя так задержало? Я должна была подложить дров, чтобы вода не остыла. Я уже начала беспокоиться и спрашивала себя, не случилось ли чего?
- Слава Богу, нет, - ответил Людовик, - со мной ничего не случилось, но я нашел в закрытой церкви ребенка с собакой.
- Ты что-то нашел? А что именно? - спросила старая дама, наливая воду в кофейник, стоявший у огня.
- Представь себе, в ту самую минуту, как только я открыл церковную дверь, я услышал внутри нее лай, потом сильный шум, и что же я вижу? Маленькую девочку с собакой. Они спрятались под колокольней.
- Не может быть! - вскричала Сюзетта, еще более выпрямляясь и все еще держа в руке верхнюю часть металлического кофейника, с которой капал кофе.
- Смотри за кофейником! - заметил ей Людовик. Кофе был любимым напитком старика.
- Ах, правда, я и не заметила, - спохватилась Сюзетта, поспешно исправляя свою ошибку. - Кто же была эта девочка? - спросила она с женским любопытством.
Людовик кратко рассказал ей историю Магдалины. По окончании рассказа Сюзетта снова села в кресло и начала вязать.
- Как она выглядит?
- Я не заметил, я не видел ее хорошенько. Она, бедняжка, была бледна и испугана!
- Что ты собираешься с ней делать? Людовик в замешательстве кашлянул. Наступило минутное молчание.
- Я, видишь ли... Я думал завтра утром привести ее сюда, чтобы дать ей немного отдохнуть.
- Надеюсь, что ты не собираешься оставить ее у нас. Я не желаю собирать в доме бродяг! Кто поручится в том, что она не лгунья и не воровка?
- Что она лгунья, я этого не думаю, - спокойно ответил Людовик. - Она была слишком расстроена, чтобы забавляться, придумывая сказки. Вообще, не следует тотчас предполагать дурное.
- Ты все тот же, Людовик, - ответила с неудовольствием Сюзетта, - ты веришь первому встречному. Если бы тебя и обобрали, ты не сказал бы ни слова. Но, слава Богу, я не такая, и меня не легко провести, к счастью для тебя. Гораздо умнее было бы, - продолжала старуха, - отвести ее прямо к пастору. Он позаботился бы о ней и достал бы ей место в приюте или у частных людей.
- Может быть, - ответил добрый старик, но в его голосе не слышалось уверенности. - Завтра все выяснится, - сказал он, вытягивая свои усталые ноги. - Дай мне еще чашечку кофе и пора на покой. Мне немного остается спать.
- Итак, - сказала после некоторого колебания Сюзетта, - утром ты приведешь эту девочку? Людовик молча усмехнулся.
- Увидим, как все сложится, - коротко ответил он и, взяв лампу, вышел. Скоро его тяжелые шаги раздались в комнате над кухней.
Сюзетта Дагон или госпожа Дагон, как ее называли в деревне, оставшись одна, покачала несколько раз головой. "Увы, - проворчала она, - только этого еще недоставало! Людовик способен навязать себе эту девочку... несчастная я... Она перевернет наше хозяйство вверх дном. Все изменится. А я, к тому же, так не люблю детей!" - Во время этого монолога, прерываемого многочисленными вздохами, старуха бережно уложила свое вязание, посыпала пеплом потухшие уголья камина, затем, взяв с собой свечу, исчезла в маленькой двери, расположенной напротив двери лавки.
Людовик Дагон был когда-то крепким и зажиточным крестьянином. Вблизи этой деревни он обрабатывал арендуемый участок земли, но с приближением старости ряд неудач постиг его. Несколько лет подряд был плохой урожай, один за другим умерли жена и двое сыновей, отняв у него радость семейного очага и лишив его возможности продолжать свой тяжелый труд. Он бросил хозяйство, переселился к своей сестре, имевшей небольшой магазин, и занял место звонаря, не желая быть праздным. Вместе с этим занятием, приносившим ему мало дохода, он соединял плетение корзин, ремесло, которому он научился еще в детстве и которому теперь посвящал с пользой свой досуг.
Жизнь Сюзетты Дагон сложилась так, как складывается жизнь многих швейцарских женщин. В молодости она была тщеславна: ей хотелось видеть свет, попасть за границу. Уехав из Швейцарии, когда ей было двадцать лет, она сорока лет вернулась на родину, усталая, постаревшая, наученная житейским опытом. Она привезла с собой скудные сбережения, собранные в поте лица и заменившие ей спокойное семейное счастье, которое она могла бы найти, не покидая родины. Не зная, за что приняться, она надумала открыть магазин, чтобы иметь и занятие, и выгоду одновременно. Она обрадовалась приезду брата, потому что одиночество тяготило ее. Десять лет прожили Людовик и Сюзетта мирно вместе. Редко можно было услышать в этом домике громкий разговор. Людовик, более скрытный от природы, чем Сюзетта, говорил мало. Необыкновенно осторожный в выражениях, он редко высказывал свои взгляды, охотно соглашаясь с мнением своей сестры.
У Сюзетты было очень доброе сердце, но, хотя душа ее была прекрасна, она отличалась такими странностями и предрассудками, что незнающие ее люди считали ее скучной. Дети соседней деревни испытывали по отношению к ней чувство уважения, смешанного со страхом. Правда, она наделяла их иногда гостинцами, но эта милость сопровождалась столькими - увы, вполне заслуженными - выговорами по поводу разорванного передника, грязных рук или невежливых манер, что ребята не знали, следовало им при этом смеяться или плакать.
Вот обстановка, среди которой предстоит жить Магдалине. Как будет чувствовать себя наш флорентийский светлячок между этими двумя туманными пятнами?
На другой день, на рассвете, Людовик прошел по деревне к месту, где расположились бродячие акробаты. Засунув руки в карманы, он казался олицетворением равнодушия. Комедианты собирались уезжать, и звонарь решил, что через час они будут уже далеко, потому что лошади уже закладывались.
"Значит, они отказываются от девочки", - сказал старик самому себе.
Они, однако, искали ее во всех уголках и переулках деревни. Накануне вечером Циска, Биричино и Юдифь все трое искали беглянку. Но обе женщины, хотя и горели желанием выместить свою злобу на ней, не решались все же открыто расспрашивать о ребенке из страха навлечь на себя и на свою труппу невыгодное для них внимание. Что же касается Биричино, мы имеем основание думать, что если бы он увидел Магдалину справа, он поспешил бы перевести свой взгляд налево, так как он верил, что Магде не место в труппе, и твердо решил ее не находить.
Вскоре после семи часов утра Людовик с удовольствием увидел из окон своего дома, что фургоны выехали из деревни. Сюзетта также видела их из окон кухни. Лишь только они свернули за угол, старуха позвала своего брата.
- Людовик, они уже исчезли из виду!
- Да, - ответил он, не трогаясь с места.
- Не сходишь ли ты за девочкой? Она, наверно, голодна.
- Нечего торопиться, - флегматично ответил брат. - Когда я пойду в церковь звонить, я приведу ее с собой.
Сюзетта ничего не ответила. Она знала, что если брат решил что-нибудь, его нельзя было переспорить. Она вернулась в свою кухню и не раз еще вздохнула, прибирая ее.
- Еще целый час надо подогревать этот завтрак, - говорила она сама себе. - Это меня задержит и я не попаду в церковь! Какое несчастье, что Людовик нашел эту девочку! Она нарушит наш покой! Нам было так спокойно без нее.
Не давая себе в этом отчета, старая дама, однако, с нетерпением ожидала девочку: женское любопытство не было ей чуждо.
Наконец Людовик мерным шагом вошел в кухню, снял с гвоздя большой церковный ключ и направился к церкви.
Стояло чудное сентябрьское утро. Облачное на рассвете небо просияло, и темные очертания гор отчетливо на нем вырисовывались. Большой источник весело журчал в каменном бассейне, и голуби, довольные, что в воскресное утро здесь не толпились прачки и кухарки, с наслаждением купались, встряхивая на солнце свои перышки, и разглаживая их своими маленькими розовыми клювами.
Вот картина, представшая глазам Магды, когда она боязливо выходила из церкви. Звонарь шел перед нею. Он поспешно ввел ее в скромную лавочку.
При виде длинного морщинистого лица и белого, сильно накрахмаленного чепчика девочка было совсем оробела, но старушка, охваченная состраданием к маленькой сиротке, измятое платье и застенчивость которой свидетельствовали о ее бедности и одиночестве, так обласкала ее, что ободренная Магдалина охотно последовала за ней в кухню и, не заставив себя долго просить, съела оставленный ей обильный завтрак.
Заметив, что девочка тихонько давала часть своего завтрака Сиру, Сюзетта, взяв глиняную чашку, наполнила ее остатками еды и поставила перед собакой, сказав:
- Вот, ешь это и не отнимай порции своей хозяйки.
- О, спасибо вам, - сказала Магда с таким благодарным взглядом, что он перевернул душу старой дамы.
С этой минуты девочка овладела ее сердцем. Но еще больше она заслужила расположение хозяйки дома, когда, окончив свой завтрак, вежливо попросила позволения помочь убрать ей посуду.
- Что ты умеешь делать, дитя? - спросила Сюзетта.
- Я мало что умею делать, сударыня, но я буду стараться, - и сиротка взглянула на нее своими большими черными глазами, такими кроткими и грустными.
- В таком случае собери эти тарелки и поставь их на кухонный стол, потом возьми полотенце и помоги мне вымыть и расставить посуду.
Магдалина была ловкая и умная девочка. Она так прекрасно исполнила это несложное дело, что госпожа Дагон была от нее в восторге и объявила своему брату, что она не знает девочки милее и проворней этой. Еще день не успел склониться к вечеру, а оба старика уже привязались к ребенку. Деревенские кумушки заходили днем посмотреть на девочку из любопытства, которое они называли участием. Но Людовик всячески старался избавиться от них.
- Постарайся от них отделаться, - говорил он, толкая локтем свою сестру, - ничего хорошего они не делают. К чему вся эта болтовня?
Но, кажется, легче было бы задержать воду источника, чем избавиться от любопытных женщин.
На другой день уже вся деревня знала историю Магдалины. Под предлогом покупки иголок, ниток или тетрадей большие и малые шли в лавку, чтобы взглянуть на иностранку, забившуюся в уголок и смущенную выпавшим на нее вниманием. Некоторые добрые души, пораженные плохим состоянием ее костюма, приносили ей кто старое платье, кто юбку, кто передник, так что наконец, как сказала Сюзетта, она не знала, куда девать все это богатство.
В сумерки, когда Сюзетта и Магдалина разбирали это старье, дверь приоткрылась, и приятный женский голос спросил:
- Вы здесь?
- Да, - ответила старушка и, поспешно сняв очки и бросив платье, которое она держала в руке, кинулась навстречу посетительнице.
Молодая, лет тридцати, женщина, просто одетая, приветливая и стройная с улыбкой вошла в комнату.
- Правда ли, госпожа Дагон, что вы приняли, как я слышала, бедную, брошенную девочку?
- Увы, да, сударыня, мы не могли этого не сделать, - сказала Сюзетта, как бы извиняясь. - Куда же было ее девать?
- Где же эта девочка?
- Вот она, - и Сюзетта подвела Магдалину к женщине, оказавшейся женой пастора.
Посетительница тихонько привлекла ее к себе и стала расспрашивать с такой добротой, что девочка сразу почувствовала к ней расположение и рассказала все, что с ней случилось более подробно, чем когда-либо раньше. Слушая ее, госпожа Серанвиль несколько раз вытирала навертывавшиеся на глаза слезы.
- Как звали твоего дедушку, дитя мое? - спросила она наконец.
Магдалина запнулась, покраснела, пытаясь вспомнить, но оказалось, что она не помнила его имени. Она слышала его однажды, но сейчас забыла.
- Жаль, - сказала госпожа Серанвиль, - у него, по всей вероятности, было кое- какое имущество в Швейцарии и можно было бы похлопотать, чтобы ты получила его по наследству. Не помнишь ли название деревни, где жил твой дедушка?
- Мне кажется, что оно написано в моей книге! - воскликнула Магда.
Она принесла книгу и положила ее перед госпожой Серанвиль. На первой пожелтевшей от времени странице крупным неровным почерком было написано: "Дочери моей Катерине Ноде в память о ее конфирмации в Воклюз Юра".
И на этот раз книга дедушки заговорила.
- Вот и прекрасно! - сказала жена пастора. - У нас есть главное, т. е. адрес. Кажется, мой муж знает пастора деревни Воклюз. Он напишет ему и получит нужные справки.
Жена пастора была женщина деятельная и добрая, никогда не откладывавшая на другой день то, что могла сделать сегодня. Захватив с собой имя и адрес Жана Ноде, она ушла из лавки, провожаемая словами благодарности Сюзетты. Магда, стоя на пороге, долго смотрела вслед удалявшейся быстрыми, легкими шагами стройной даме.
Мало-помалу Магдалина начала оправляться от пережитого. В первые дни пребывания под скромным, но гостеприимным кровом доброго звонаря она вздрагивала при всяком шуме и пряталась при стуке всякой тяжелой телеги. Она не решалась даже выходить на улицу из страха снова попасть к цыганам. Девочка только тогда успокоилась, когда Людовик, Сюзетта и добрый пастор уверили ее, что эти люди не имели на нее никакого права и что они не посмели бы даже настаивать на ее возвращение к ним. Время также взяло свое: через неделю перемена жизни благотворно сказалась на девочке. Чисто одетая, хорошо вымытая и причесанная, Магдалина становилась все спокойнее и доверчивее. Ее глаза временами отражали беспечность, свойственное ее возрасту, но никогда не исчезал из них оттенок грусти, придававший еще более прелести ее подвижному и умному личику. Сердце сжималось, глядя на нее. Хотелось заключить ее в свои объятия и поцелуями изгладить следы слез с этих бледных щек. Так, по крайней мере, думала госпожа Серанвиль, нежно привязавшаяся к сиротке. Что же касается доброй Сюзетты, то, к ее великому удивлению, она еще не была обкрадена. И ее мнение о бездомных детях совершенно изменилось.
- Я не могу надивиться, - говорила она Людовику, - эта девочка ничего не трогает, не делает беспорядка в кухне. Напротив, она помогает мне все приводить в порядок. Никогда бы я не подумала, что она окажется такой милой, и это после того, как она так долго блуждала по большим дорогам!
- Я же, - говорил Людовик, нравоучительно покачивая головой, - я сразу подумал, найдя эту бедняжку в доме Божьем, что дурной ребенок не укрылся бы там, и что мы без опасения можем приютить ее у себя.
Со своей стороны Магдалина, благодарная за оказанную ей доброту, всячески старалась услужить своим покровителям. Она, правда, была иногда слишком проворна в своих движениях к недовольству Сюзетты, неуспевавшей за нею в кухне или в магазине, но покупатели ценили эти маленькие трудолюбивые ручки, умевшие отыскать требуемые вещи гораздо скорее, чем руки старой дамы. Она же была того мнения, что дело делается только тогда хорошо, когда оно делается медленно. Старушка часто обращалась по этому поводу к Магдалине с увещеваниями и упреками, но девочка скоро сообразила, что виной этому была старость, и не обижалась на эти упреки. Мнимая строгость госпожи Дагон, столь устрашавшая деревенских детей, нисколько ее не пугала.
- Как ты только можешь жить у госпожи Дагон? - спросила ее одна из ее новых подруг. - Она такая строгая!
- Нисколько, - ответила Магдалина.
- Разве она тебя никогда не бранит?
- Да, иногда, но это не важно. Я знаю, что в сущности она очень добрая.
Скоро Магдалина стала общей любимицей всех деревенских детей. Когда она с ними познакомилась и чувство страха мало-помалу исчезло, к ней вернулась веселость, присущая ее возрасту, и она с увлечением отдавалась шумным играм деревенской детворы. Ее самобытность, ее прежние жизненные обстоятельства скоро выдвинули девочку на первое место среди детей: никто так не умел управлять играми и придумывать новые забавы. Но особенно интересовали новых подруг Магдалины рассказы о ее прошедшей жизни, связанные с отрывками драматических представлений, которые девочка передавала с врожденной итальянской живостью.
Собравшись вокруг нее, дети слушали ее с разинутыми ртами. Она охотно рассказывала им содержание маленьких комических пьес, созданных ее бывшим хозяином, смешные выходки Биричино или же описывала скачки на маленьких пони. О Беппо она никогда не говорила. Все, что касалось его, она считала слишком чистым, слишком священным, чтобы служить темой разговора с равнодушными слушателями. Имени Циски она также не произносила, боясь вызвать в своем сердце забытое уже чувство вражды к ней.
Сира пользовался всеобщим вниманием и лаской. Магдалина любила превозносить верность своей собаки, показывать ее ловкость и ум. Однажды, когда Магдалина, стоя среди толпы детей, показывала талантливость своего любимца, на улице показался господин, когда-то хотевший купить пуделя. Он подошел к детям. При виде его Магда испугалась. Она подбежала к Сиру, обхватила его обеими руками за шею и воскликнула:
- О, сударь, это моя собака, не отнимайте ее у меня!
- Но я и не намерен ее у тебя отжимать, - ответил приветливо незнакомец, - слышал твою историю, которая меня очень заинтересовала, и я никогда не хотел бы разлучать таких верных друзей.
Как бы я ни любил собак, я, конечно, не стану отнимать у тебя твоего пуделя.
Магдалина подняла на старика свои глаза, в которых еще читался испуг.
- Благодарю вас, сударь, - сказала она, - я действительно никогда не продам Сиру. - И ты совершенно права, малютка, но если ты хочешь сделать мне удовольствие, заходи иногда ко мне с твоей собакой. Вы мне покажете свое искусство, а я за это дам тебе награду. Я живу в том доме с зелеными ставнями.
Так Магдалина заключила мир с человеком, которого до сих пор считала врагом своего покоя.
С той поры девочка часто ходила с Сиром в хорошенький домик, где старый холостяк встречал их непременно конфетами и дружественным приемом,

Заключение

Однажды - прошло приблизительно три недели со дня прибытия Магдалины в деревню Б. - пастор Серанвиль вошел в комнату, где Магдалина, сидя около Сюзетты, нанизывала на нитку поздние бобы для их просушки.
Обе встали и, поклонившись, предложили посетителю стул. Пастор имел радостный и в то же время растроганный вид; он молча смотрел на ребенка.
- Какие новости, господин пастор? - спросила Сюзетта.
- Не знаю, будете ли вы рады их услышать, моя добрая Сюзетта. Магдалина, - продолжал он, обращаясь к последней, - я наконец получил ответ из деревни Воклюз. Пастор был в отсутствии и не мог заняться этим делом раньше. У меня для тебя есть хорошие новости, дитя мое, - прибавил он.
Магдалина почувствовала, как забилось ее сердце. Сюзетта насторожилась.
- Твой дедушка жив, - осторожно произнес пастор.
При этих словах девочка быстро вскочила со своего места, уронив нитку и бобы.
- Мой дедушка? Он не умер? Возможно ли это, сударь? Где же он?
- Успокойся, дитя мое, - сказал пастор, положив руку на плечо вздрагивающей от охватившего ее волнения девочки, - это великая Божья милость по отношению к вам. Твой дедушка был очень болен в Савое, но он выздоровел и возвратился в свою деревню. Он был в отчаянии, что потерял тебя, и теперь желает, чтобы ты скорее приехала к нему в Воклюз.
Магдалина была на седьмом небе от радости. Она расплакалась и бросилась в объятия Сюзетты, которая тоже была тронута всем случившимся. Сира, удивленный необычным поведением своей хозяйки, беспокойно смотрел на нее.
- О, Сира! Мой дорогой, верный Сира! - вскричала девочка, обнимая собаку. - Разве ты не понимаешь? Дедушка жив! Дедушка возвратился домой! Надо спешить к нему. Какое счастье! - и она прижалась головой к своему верному другу, разделившему с ней прошлое горе. Собака ответила ей радостным визгом.
Умное животное как будто поняло, что речь идет о его хозяине. Махая хвостом, собака бросилась к дверям, как бы говоря Магде: "Пойдем, поедем же скорее!"
Как описать чувство, охватившее присутствующих? Магдалина совсем растерялась, и Сюзетта тоже.
Жена пастора, всегда спокойная и услужливая, пришла помочь уложить вещи девочки, сама одела ее и предложила довезти ее до дедушки. Ее предложение было с благодарностью принято прежде всего Магдалиной, которая побоялась бы пуститься в дорогу одна, а затем и ее покровителями, которые были слишком стары для путешествия.
Настала минута прощания. Не без слез покидала Магдалина гостеприимный кров, с таким радушием приютивший ее. Людовик и Сюзетта также были грустны: они привязались к маленькой флорентийке, такой ловкой, такой милой. Они надеялись никогда с ней не расставаться. Но ввиду новых обстоятельств приходилось ее отпускать. Их очаг будет опять таким одиноким, а домик слишком тихим. Не горюйте, добрые люди! Бог, видящий вас, воздаст вам за то, что вы сделали "одному из малых сих". И Магдалина не забудет вас; вы, может быть, когда-нибудь еще встретите ее.
В тот же вечер, около шести часов, карета, возившая пассажиров из деревни Воклюз на станцию и обратно, со звоном бубенчиков и при посвистывании кнута въезжала в деревню.
В ней сидели дама с девочкой. Девочке стоит немалого труда удержать большого белого пуделя, порывающегося выскочить из низенькой двери деревенской повозки.
- Это ужасно, - говорит Магдалина, держа обеими руками Сиру за ошейник, - я не в силах удержать его, но я все-таки не хочу, чтобы он раньше нас прибежал к дедушке.
- Бедная собака! - ответила жена пастора. - Она узнает местность, чувствует близость хозяина; это, наверное, так. Пусти ее. Жаль на нее смотреть.
Но Магде не было до этого дела. Она хотела, чтобы их приезд был полной неожиданностью для дедушки, который не знал, что они уже в дороге.
Дилижанс остановился на площади около почты. Жена пастора вышла первая. Магдалина, все время державшая Сиру, последовала за ней. Вдруг Сира одним прыжком увернулся из рук девочки и в одно мгновение исчез за поворотом улицы.
Жан Ноде, опираясь на палку, без которой он уже не мог обходиться со времени болезни, как раз выходил из своего садика, чтобы справиться на почте, нет ли вестей от Магдалины, когда какой-то белый шар подкатился к его ногам. Старик тотчас же узнал Сиру, но от неожиданности едва смог устоять на ногах и ответить ласками на неудержимую радость верного животного. Сира в неописуемом восторге то валялся у его ног, то прыгал на плечи и, дрожа от умиления, лизал ему лицо и руки, а блестящие глаза пса были красноречивее всяких слов.
- Мой старый друг, - твердил растроганный старик, - это ты! Наконец-то ты здесь. Но где же Магдалина? Где она?
Смышленное животное, посмотрев на своего хозяина, завиляло хвостом и с радостным визгом, как стрела, бросилось на другую сторону улицы.
Несколько минут спустя Жан Ноде прижимал к своему сердцу дорогого ребенка. Жена же пастора, передав ему это вновь приобретенное сокровище, поспешила оставить их одних наслаждаться своим счастьем.
- Дедушка, милый мой дедушка! - шептала маленькая Магда, прижимаясь к груди старика. - Я так счастлива! Как милосерден Бог!
- Да, моя девочка, Бог милосерд! Он сохранил тебя от всякого зла. Он как бы вел тебя все это время за руку. Он исполнил мои пламенные молитвы. Ты опять со мной и не забыла меня, не правда ли?
- Все это сделала твоя книга, дедушка. Без нее я не думала бы о Боге, я забыла бы все, чему ты учил меня, я не смогла бы утешить Беппо, когда он был болен; да и сама бы я чувствовала себя несчастнее без этой книги. Больше ты не оставишь меня одну?
- Конечно, нет, доколе Бог оставит меня с тобой, дорогая моя, - ответил Жан Ноде, тогда как крупные слезы катились по его щекам, - но после последней болезни я сильно ослаб, и придет скоро день, когда Господь призовет меня к Себе. Эта мысль не должна тебя страшить, потому что эта книга никогда не покинет тебя, Бог усмотрит наперед все, как Он усмотрел все до сегодняшнего дня.
- О, дедушка, не будем говорить об этом сегодня, - сказала Магда, смотря с любовью на него, - скажи мне, как ты выздоровел и смог вернуться сюда. Значит, Каспаро мне солгал, что ты умер.
- Конечно, мне было худо в течение нескольких дней, но добрые сестры, добрые это души, за мной прекрасно ухаживали и через четыре недели я мог встать с постели. Как только я пришел в сознание, я начал расспрашивать о тебе, дитя мое. Мне все отвечали, ты мол здорова и я тебя скоро увижу. Когда же я совсем поправился, мне сказали всю правду, потому что я требовал свидания с тобой. Ты не можешь себе представить, Магдалина, как я мучился, узнав, что ты попала в труппу странствующих акробатов. Несмотря на все мое упование на Бога, я пережил ужасные минуты!
Магдалина сжала ему руку.
- У тебя не было денег, дедушка, как же ты путешествовал?
- Я написал моему пастору, дитя мое, и объяснил ему мое положение, потому что я не мог больше быть в тягость добрым людям. Добрый пастор Берне тотчас же выслал мне необходимые на дорогу деньги, и я вернулся домой - здоров и невредим, хотя и огорченный своим одиночеством. Господь свел нас опять вместе. Да будет хвала Ему вовек!
Магдалина склонила голову, сложила руки и молча возблагодарила за все Бога.